Смысл жизни. Монолог Гамлета «Быть или не быть» - Часть 19

В четвертом акте Гамлет выдвинул еще два объяснения — «скотское забвение» и «трусливая скрупулезность», присущая слишком тщательному размышлению о событии; если мысль четвертовать, то на одну часть мудрости придется три части трусости»:

…some craven scruple

Of thinking too precisely on th’event,

A thought which quarter’d hath but one part wisedom.

And ever three parts coward.

Этот вывод Гамлета согласуется с одним из самых глубоких суждений Монтеня, отрицавшего позицию скептиков: «Ни одно благородное действие не совершено без риска… Мудрость столь нежно скрупулезная и столь скрупулезно осторожная, является смертельным врагом великих деяний» («No noble act is atchieved without danger… A wisedome so tenderly precise, and so precisely circumspect, is a mortall enemie to haughty executions»). И Шекспир, и Монтень подходят к решению вопроса о соотношении мысли и действия диалектически — размышление о причинах и следствиях необходимо, но оно не должно приводить к отказу от выполнения долга, от высоких замыслов и великих свершений.

В этом монологе Гамлета звучит протест против слишком долгого и тщательного обдумывания предприятия. Слова «craven scruple», с трудом поддающиеся переводу, поясняют этическую самооценку Гамлета. Как предполагают комментаторы, «craven» когда-то означало «петух, побитый в схватке, смирившийся и дрожащий от страха», а слово «scruple» связывалось с, представлением о колебаниях, вызванных слишком мелочной совестливостью и тщательным взвешиванием доводов «за» и «против». Гамлет, таким образом, в данный момент как бы призывает свою «мысль» перейти к действию, кровавому, но необходимому. Эта идея монолога вызывает в памяти одно из глубоких суждений Монтеня, который, признавая высокое назначение философии в жизни людей, вместе с тем сожалеет, что в его время она превратилась в пустой звук.

В главе «Апология Раймунда Сабундского» в одном из лирических отступлений Монтень напоминает о великом назначении философии и косвенно порицает ту роль утешителя, призывающего к забвению горестей, какую она стала играть: «Как? Неужели та философия, которая должна вложить в мои руки оружие, чтобы сражаться с судьбой, которая должна укрепить мою отвагу, чтобы подавить и повергнуть к моим ногам все человеческие бедствия, неужели она будет столь слаба, что заставит меня подобно пугливому кролику заползти в потаенную дыру или подобно побитому петуху дрожать от страха и уступить?» («… like a tearfull cunnie creepe into some lurking-hole, and like a craven to tremble and yeeld»). И далее Монтень возражает Цицерону, убежденному, что человек может предать вечному забвению неприятное прошлое («… burie in perpertuall oblivion tilings past against us», там же). Гамлет в своей ситуации называет забвение «скотским» («bestial oblivion»).

Гамлету упорно приписывают убеждение, что один человек, постигнув все зло мира, не может взяться за его исправление, ибо понимает, что одному не справиться с этой задачей. Внимательное чтение трагедии приводит к выводу, что нигде нет этой мысли. Возможно, что она возникала у Шекспира, она могла возникнуть и возникает у зрителей, но Шекспир нигде ее не приводит, и это связано, как мне представляется, с героическим началом в мировоззрении Шекспира. Гамлет в монологе четвертого акта утверждает нечто противоположное: «Я не знаю, почему я все еще говорю «это нужно сделать» — ведь у меня есть причина, воля, сила и средства сделать это». Рассуждение о жертвах бессмысленного похода, когда двадцать тысяч идут на смерть ради «прихоти и вздорной славы» наполняет Гамлета готовностью к кровавому действию.

Таким образом, в речах и монологах Гамлета, действительно, встречаются отклики на многие существенные для мировоззрения Монтеня идеи о назначении человека, о роли разума и волн в его жизни, об изменчивости человеческой природы, о добре и зле в жизни общества и в характере людей. При этом отклики часто не говорят о сознательном использовании Шекспиром тех или иных мыслей Монтеня. Как справедливо доказывал Дж. Тейлор, при сравнении драм Шекспира с источниками или с сочинениями других авторов, нельзя забывать, что чужие идеи служат всего лишь импульсами, что самое существенное — реакция Шекспира, ибо Шекспир воссоздает жизни и характеры героев, следуя особым законам драматического искусства.

Сопоставление трагедии «Гамлет» и «Опытов» Монтеня приводит к более глубокому пониманию философских идей Шекспира, высказанных в этой трагедии — о сущности мироздания, о восприятии добра и зла, о человеке и его назначении в жизни, о борьбе со злом в человеческом обществе. Для Шекспира, как и для Монтеня, высший смысл жизни состоит не в созерцании, а в деянии, и для выдающегося человека — в деянии героическом, оправданном совестью и разумом, пониманием причин зла и предвидением последствий этого деяния для общества.