Смысл жизни. Монолог Гамлета «Быть или не быть» - Часть 18

Другой исследователь Б. Джозеф обнаруживает совпадения отдельных слов Гамлета с некоторыми местами проповедей Гуго Латимера, популярного проповедника первой половины XVI в., который не раз обвинялся в ереси, а в царствование Марии Кровавой был сожжен на костре. Совпадения, действительно, есть в монологе «Быть или не быть» («calamities», «oppression», «dread»), но они никак не подтверждают вывод Джозефа, утверждающего, что Гамлета удерживает от самоубийства и от убийства Клавдия страх перед вечным проклятием… Если Латимер говорил о «страхе перед жалким состоянием вечного проклятия», то Гамлет — о страхе перед чем-то, что последует за смертью. Приведенные в книге Джозефа примеры из сочинения Р. Паркинса «Изложение веры» (1595) свидетельствуют лишь о том, что Шекспир мог использовать некоторые выражения из речей елизаветинского проповедника, но не убеждают нас в том, что Гамлет разделял веру в божественное провидение. Скептицизм и сомнения в монологах Гамлета высказаны достаточно ясно.

Более правильное решение вопроса о назначении человека в «Опытах» и в трагедии «Гамлет» предлагает Роберт Эллродт в статье «Самосознание у Монтеня и у Шекспира». В трех маленьких главах второй книги «Опытов» («Мы неспособны к беспримесному наслаждению», гл. 20, «Против безделья», гл. 21 и «О дурных средствах, служащих благой цели», гл. 23) автор обнаруживает сходство с рассуждениями персонажей Шекспира. Действительно, в этих главах встречаются параллели и с хрониками «Ричард II» и «Король Джон», и с философскими суждениями в трагедии «Гамлет». Выводы Эллродта могут быть дополнены.

Монтень, отстаивая необходимость деятельной жизни, цитирует место из Тацита о том, что великие деяния сопровождаются несправедливостями, которые обычно оправдывают общественной пользой, и от себя добавляет, что именно по этой причине для общественных дел служат — помехами такие качества человеческого духа, как излишняя чистота, проницательность и тонкость мысли, ибо высшие требования философии непригодны для практической жизни. Острота и живость духа, беспокойство, изменчивость — все эти свойства мыслителей и ученых мешают в делах, где необходимы меньшая чувствительность и тонкость, но большая покорность требованиям необходимости: «Человеческие дела должны вершиться более грубыми и поверхностными натурами…», «Нельзя исследовать дела слишком тщательно и глубоко». Итак, по мнению Монтеня, души утонченные, склонные к самоанализу, нравственно чуткие менее годятся для практических дел, чем умы более грубые и простые, а излишнее размышление о причинах и следствиях губительно для государственных дел.

Существенной для Монтеня является также мысль о природном стремлении человека действовать ради будущего, хотя это часто противоречит доводам благоразумия: природа поступила мудро, она более ревностно заботится о том, чтобы люди действовали, чем о том, чтобы они владели истиной: это способствует сохранению человечества на земле. Деяние важнее знания — к такому выводу приходит в конце трагедии и Гамлет. В четвертом своем монологе Гамлет говорит о том, что разум дан человеку для действия. Ранее в монологе «О Гекубе» Гамлет называл такие причины своего промедления, как «трусость» и «голубиную печень», т. е. мягкость характера, и отвергал эти причины, обвиняя себя в горьких и грубых самообличениях («а dull and muddy mettled rascal», «an ass», «a whore», «a very drab», «a scullion»).