Немузыкальная терпимость

немузыкальная терпимость Коль скоро мир со всем его многообразием людей и событий есть гигантская сцена, где счастье и несчастье, горе и радость, возвышенное и низменное выступают как необходимые условия сложного спектакля, как действующие лица -— появляются, исчезают и снова появляются,— то как не испугаться этого вечного круговорота, ибо мы не знаем, какая участь нам еще выпадет, сколько бед и безумств, сколько утрат и какие нежданные страдания еще записаны в нашей роли. Часто тогда нас охватывает тупое безразличие ко всему, и, потерянные в хаосе этих дисгармонических звуков, смысла которых мы не можем отыскать и постигнуть, мы призываем смерть, трепещем перед будущим, не видим радости и в прошедшем; ласковый поток, обычно приводящий всю нашу жизнь в лег-кое и бодрое биение и движение, остановился, над ним грозно нависают деревья, скалы и тучи, и он отражает их угрюмые, тревожные очертания.

И вот уже все муки, когда-либо испытанные нами, возвращаются и с неистовой силой стучатся в наше оробевшее сердце; в этих печальных сумерках удесятеряются все наши страхи, мы заброшены и забыты всеми, а дружба, любовь, надежда проходят мимо где-то вдалеке. В эти унылые часы нас так страшит обманчивость счастья, бренность всего, что мы зовем своим, так теснит со всех сторон неумолимый ход времени и грозная ужасающая тень погибели, что мы в мучительном отчаянии восклицаем: что есть мир и эта жизнь?! Наши радости не есть ли всего лишь еще худшие муки, ибо они проходят, как и печали? То, что сегодня мы зовем своим и так охотно считаем своей душой, завтра забыто нами или презираемо; наши сегодняшние надежды завтра предстанут нам во всей своей пошлой незначительности, как настоящее, которое мы едва замечаем! Так зачем же стенания, зачем восторги? Холодная, тихая рука времени все смягчает, все сглаживает, она перечеркивает счет и стирает различие между счастьем и горем; мы познали это на собственном опыте и знаем, что так пребудет во веки веков,— так сделаемся же бесстрастны, ибо для чего стенания и восторги, о которых я вперед знаю, что они продлятся лишь мгновения?

Посетите сайт www.dorus.ru — сайт бесплатных объявлений в Москве. На нём вы сможете найти адреса и телефоны фирм, оказывающих интересующие вас услуги.

Так получается, что мы еще при жизни умерщвляем жизнь и бесчувственно скользим вниз по течению потока времени, подобно неодушевленным предметам, окружающим берега; и мы почитаем это за преимущество, за выигрыш и полагаем, что этим возвысились над прочими смертными, которые легко и бодро несут свою судьбу, редко вспоминают о прошедшем и не страшатся грядущего.

Это настроение духа, которое многие выдают за возвышенное, я никак не могу одобрить. Оно парализует все наши силы, превращая нас в живые трупы.

Из этого душевного смятения нас словно бы всемогущей волшебной палочкой освобождает искусство. Оно ведет нас в страну, где светлые лучи повсюду распространяют нежную гармонию, эти играющие лучи завладевают также и нашим сердцем и оживляют его новой силой, и в нас оживает чувство собственной ценности; и вот уже вновь забили все иссякшие родники утешения и радости и журчат, наполняя нас силами, и настоящее превращается в огромный цветок, из чашечки которого поднимается нам навстречу небесный аромат. Ибо ничто в мире так не утоляет жажду нашего бедного сердца, как наслаждение искусством — самый тонкий способ ощущать и понимать себя самого. В самом чистом и прекрасном обличье предстает тогда самой себе человеческая душа, она познает себя, но с улыбкой и радостью, ей кажется, что она нежно обнимает нечто постороннее, после же она замечает и узнает себя самое.

И вот мы снова любим жизнь—и с невозмутимым спокойствием терпим все ее невзгоды. Наше богатое сердце горько сострадает бедным, окружающим нас, в нем больше нет суровой и жестокой ненависти к ним.

Что же это такое, сильнейшее, нежели все законы, нежели разум и вся философия, что столь мощно обращается к нашей душе? Как описать могущество, которое, словно зажигательное стекло, соединяет всю силу многочисленных лучей в одной точке и так производит удивительнейшее? Примирились противоборствующие силы, побеждены отвратительные страсти; бушующее море, которое не мог усмирить властный Посейдон, непостижимым образом успокаивается при звуках Фебовой лиры.

Музыка могущественно пробуждает в. нашей груди любовь к человеку и к миру, она внушает нам терпимость к нашим злейшим врагам, и наше просветленное сердце слышит лишь победную песнь своего божественного преображения, заглушающую все жалобы, всю брань, все жалостные речи.

И на том месте величайший и благороднейший человек — быть может, именно оттого, что он слишком благороден,— оступается и падает так низко, что потом его долго мучит это воспоминание. Здесь, как й начинаю понимать, и подлинное величие должно учиться смирению и самоуничижению, и к высочайшему благородству и к самопожертвованию должно прибавиться еще и умение отрекаться от самого себя.

Ибо в эти прекрасные минуты немузыкальной терпимости, когда мир представляется нам полным блеска, когда наше сердце так охотно прощает величайшие обиды, когда мы с грустной улыбкой самоотверженно приняли бы на себя тяжелейшую судьбу,— случись в эти мгновения голосу низменной жизни ворваться в наши восторги, случись нам вдруг увидеть унижение и бедность, случись приблизиться к нам людям, которые не разделяют нашего наслаждения да и не знают, что в этот час оно владеет нами, тогда нас охватывает внезапная досада, приступ ярости, и мы делаемся резче и несправедливее, нежели когда бы они обеспокоили нас среди обычного течения жизни и наше сердце не было бы возвышено искусством. Увы, в эти мгновения мы опускаемся ниже самых низменных тварей — именно оттого, что чувствовали себя чересчур возвышенными; и часто потом, вспоминая, горько раскаиваемся, и потому многие, стыдясь себя, неохотно отдаются восторгу.

Иные требуют сплетения всего многообразия жизни, всех чувств — как прекрасных и нежных, так и отвратительных и терзающих сердце — в единый венок из цветов и сорняков, дабы одних лишить ядовитого жала, а у других вырвать самые блестящие лепестки. Они тщатся постоянно сохранять в сердце сладкие звуки и вечно быть под защитой своего внутреннего музыкального гения. И тогда, мнится им, вся их жизнь превратится в тихую благозвучную песню. Они постоянно оберегают самих себя, они охраняют свое сердце от всякого порыва как боли, так и восторга, они, подобно заклинателям духов, никогда не допускают страсти в тот круг, какой они около себя очертили. Но так они теряют истинную жизненную силу, их сердца ослабевают, и под конец они не способны ни на какие впечатления. Они любят предаваться мыслям о божественной вечности и бренности всех благ земных, дабы тем спокойнее идти своей дорогой: все тише, все медленнее льется их песня, и вот уже она становится похожа на замирающие боязливые звуки хорала. Есть и другая, еще гораздо более пагубная и мелочная страсть, которая поселяется в сердцах, пораженных досадою: низкая радость оттого, что они уже не доступны ни для каких впечатлений. Посему, мыслится им, они имеют право ставить себя выше других людей. Эгоизмом питают они свои души и, полагая, что лишь им одним доступна истинная любовь к ближнему, все более презирают человечество.

Не в нашей власти изменить то, что мир полон противоречий, так же как противоречивы и все чувства внутри нас; и никогда не получишь ты согласного концерта из дисгармонических звуков. Велик и благороден тот, кто чувствует эту противоречивость, но кого она не оскорбляет. Кто радостно и с готовностью все принимает в свою грудь, не кичась, однако же, своими силами, тот не нарушит согласия в своей груди; он будет спокойно терпеть, когда внешний мир со всеми своими многоразличными звуками прорвется в гармоническую полноту его души, его никогда не покинет чувство, что это неизбежно должно быть так и потому несомненно есть добро.

Но что пользы записывать эти мысли, овладевшие мной лишь на мгновение? Те, кто их прочтет, станут ли от того добрее? Более того, не угаснут ли они вновь даже и во мне самом, и не погрешу ли я против них при первом же случае?

Быть может…— нет, точно так!

Но, увы, такова судьба всех наших начинаний и намерений.

Однако ж и это неизбежно, и оттого я не ропщу.

Не рощи, смятенная душа! Придет час, когда неведомым образом разрешатся все противоречия,— и тогда, быть может, ты увидишь, что противоречий вовсе и не было.