О двух удивительных языках и их таинственной силе
Язык словесный — великий дар небес, и вечным благодеянием творца было развязать язык первого человека, дабы он мог назвать все предметы, которые всевышний поместил в мире вокруг него, и все духовные образы, которые вложил он в его душу, и мог бы упражнять дух свой в многообразной игре этим богатством имен. При помощи слов мы владеем всем кругом земным; при помощи слов без больших усилий нам удается приобрести все земные сокровища. Только невидимое, что витает над нами, не могут слова низвести к нам в души.
Земными предметами мы обладаем, когда называем их имена, но если мы хотим назвать всеблагость господа или добродетель святых — каковые предметы ведь должны бы-. ли бы захватывать все наше существо, — то наше ухо наполняется лишь пустыми звуками, дух же наш не воспаряет, как ему бы следовало.
Однако я знаю два удивительных языка, при помощи которых творец подарил человеку возможность охватить и постигнуть небесные предметы во всей их славе, в той мере (я не впадаю в гордыню), в какой это доступно смертному. Предметы эти приходят к нам в душу совсем иными путями, нежели при помощи слов; непостижимым образом они внезапно приводят в волнение все наше существо и проникают в каждый нерв и каждую каплю крови. На одном из этих чудесных языков говорит единый господь, на другом — лишь немногие избранные среди людей, кого он помазал в свои любимцы. Я имею в виду природу и искусство.
От ранней юности, когда я узнавал господа из древних священных книг нашей веры, природа была мне первейшим и яснейшим толкованием его существа и свойств. Шелест деревьев в лесу и раскаты грома рассказывали мне о нем таинственные вещи, которые я не могу передать словами. Прекрасная долина, окруженная причудливыми скалами, или речная гладь, где отражаются склоненные деревья, или веселая зеленая лужайка, над которой сияет голубое небо, — ах, эти предметы вызывали более чудесных движений в глубинах моей души, более переполняли мой дух благостью и могуществом всевышнего и более очищали и возвышали мою душу, чем это когда-либо удавалось словесному языку. Последний представляется мне чересчур земным и грубым инструментом, чтобы с ним можно было подходить не только к телесному, но и к духовному.
Здесь уместно будет вознести хвалу всемогуществу и всеблагости творца. Он окружил нас, людей, бесчисленным множеством предметов, из которых всякий имеет свою особую сущность и из которых ни единого мы не понимаем и не постигаем. Мы не знаем, что есть дерево, и что — зеленая лужайка, и что — скала; мы не можем говорить с ними на нашем языке; только между собой мы понимаем друг друга. И однако творец вложил в человеческое сердце такую удивительную сердечную склонность к этим предметам, что они непонятным путем внушают человеку чувства, или помыслы, или как бы это ни называть, какие мы никогда не получили бы от самых хорошо продуманных слов.
Мудрые мира сего, побуждаемые стремлением к истине, которое само по себе весьма похвально, ошибались; они хотели раскрыть небесные тайны, поставить их среди земных предметов в земном освещении и, смело отстаивая свои права, изгнать из своей груди смутные ощущения этих тайн.
Разве дано слабому человеку объяснить небесные тайны? Неужто он надеется дерзновенно вытащить на свет то, что господь прикрыл своей рукой? Смеет ли он высокомерно гнать от себя неясные ощущения, что спускаются к нам, подобно скрытым под покрывалами ангелам? — Я же почитаю их в глубоком смирении; ибо то, что господь ниспосылает нам этих истинных свидетелей правды есть его великая милость. Я поклоняюсь им, молитвенно сложив руки.
Искусство есть язык совсем иного рода, нежели природа; но и ему присуща чудесная власть над человеческим сердцем, достигаемая подобными же темными и тайными путями. Оно говорит при помощи изображений людей и, таким образом, пользуется иероглифическим письмом, знаки которого по внешности нам знакомы и понятны. Однако оно так трогательно и восхитительно сплавляет с этими видимыми образами духовное и платоническое, что и в этом случае все наше существо и все, что ни есть в нас, приходит в волнение и бывает потрясено до основания. Могу сказать, что многие картины, изображающие страсти гос-подни, или нашу пресвятую деву, или сцены из житий святых более очистили мою душу и внушили мне более добродетельные помыслы, чем моральные системы и духовные размышления. К примеру, я не могу забыть один несравненно прекрасный образ святого Себастьяна — он стоит нагой, привязанный к дереву, ангел вытаскивает стрелы у него из груди, а другой ангел приносит с небес венок из цветов и возлагает ему на голову.
Эта картина побудила меня к длительным и проникновенным размышлениям о нашей вере, и всякий раз, как я мысленно представляю себе эту картину, слезы навертываются на мои глаза.
Поучения мудрых приводят в движение только наш мозг, только одну половину нашего «я»; те же два удивительных языка, силу которых я здесь провозглашаю, трогают наши чувства так же, как наш дух, или, вернее, они (иначе я не могу этого выразить) сплавляют все части нашего (нам самим-непонятного) существа в единый новый организм, который этим двояким путем воспринимает и постигает небесные чудеса.
Один из языков, на котором извечно изъясняется сам всевышний, живая, бесконечная природа, возносит нас через широкие воздушные просторы непосредственно к божеству. Искусство же, которое путем хитроумного соединения крашеной земли и жидкости создает подражания человеку в узком, ограниченном пространстве, стремясь к совершенству, раскрывает нам сокровища человеческого духа, направляет наш взор внутрь себя и в человеческом образе показывает нам незримое — я имею в виду все благородное, великое и божественное.
Когда я из нашего освященного господом монастырского храма после созерцания Спасителя на кресте выхожу на свежий воздух, и солнечные лучи, льющиеся с голубого неба, охватывают меня, такие теплые и живые, и восхитительный пейзаж с горами, водами и деревьями умиляет мой взор, когда передо мной предстает величавый мир господень, я чувствую, как внутри у меня делается так же величаво. А когда оттуда я снова захожу в храм и с задушевной серьезностью созерцаю картину, представляющую Спасителя на кресте, то я снова вижу иной уже величавый мир господень, и внутри у меня, по-иному уже, делается, так же величаво.
Искусство представляет нам высочайшее человеческое совершенство. Природа в той мере, в какой дано разглядеть ее смертному оку, подобна отрывочным оракульским изречениям из уст божества. Но — если дозволено смертному говорить о подобных предметах —господь, верно, созерцает всю природу или все мироздание так же, как мы — творение искусства.
Похожие статьи: