Фантазии об искусстве

Еще одним примером запутанности и случайности критических суждений можно счесть высказывания об искусстве Ж. Лавирона. Этот критик был способен проявлять несомненное вольномыслие, осмеливаясь, например, с полной непочтительностью разбирать мнимые достоинства Ораса Берне, любимца короля Луи Филиппа и признанной знаменитости тех лет, или, наоборот, защищать от нападок Теодора Руссо. И в то же время Лавирон много навредил развитию критической мысли попытками применить к искусству положения плоского буржуазного утилитаризма в духе позитивной философии О. Конта.

Насколько трудно было даже, в общем, разумным и внимательным, но не слишком дальновидным людям находить верную дорогу в путанице преходящих увлечений, быстро разросшихся [...]

Рассказ «Пьер Грассу», стоящий многих обширных ученых трудов, появился в 1839 году и повествует о художественных событиях предшествующего десятилетия. Со свойственной ему прозорливостью и глубоким постижением законов общественного развития Бальзак всесторонне рассмотрел и определил тот важнейший факт истории искусства XIX века, который можно назвать рождением и формированием количественно основного, официально господствующего направления во французском искусстве — того самого, которое позднее получило в насмешку прозвище «искусства Салона» [...]

Сколь удивительно и прекрасно всеми своими помыслами окунуться в то, что тебя окружает, и подлинно увидеть и почувствовать все движение таинственной жизни! Тогда ты возвращаешься к самому себе и вновь встречаешься со сладкими ощущениями и предчувствиями, покинувшими тебя вместе с порой детства.

Так бывает с нами подчас, когда мы созерцаем нежную юность, когда пристально остановим наш взгляд на этих нераспустившихся почках человечества, в чьей чистосердечной улыбке, в чьих милых веселых глазках еще спит горестное будущее; которые так искренне наслаждаются сами собой и не стремятся знать ничего более. [...]

Слишком часто я слышу, как те, кто считает себя любителями искусства, с большим рвением распространяются о благородной простоте стиля и, дабы показать верность своей теории, порицают все, что кажется им пестрым, резким или гротескным. Я же, напротив, считаю, что все может и должно существовать одно рядом с другим и что нет людей более узких и далеких от всякого искусства и возвышенности, нежели те, кто спешит провести резкие границы между областями искусства. [...]

Страницы: 1 2

Петр II не оставил заметного следа в музыкальной жизни России. Тем не менее это был государь, несколько лет правивший страной, и уже поэтому некоторые штрихи его недолговременного царствования любопытны для интересующихся старинным музыкальным бытом, так что попробуем суммировать имеющуюся в наличии небогатую информацию.

Поскольку вся жизнь этого монарха ограничилась лишь его юностью, то большее, что мы имеем, в основном связано с вопросами его воспитания. Его дед Петр I не планировал возведение на престол своего внука [...]

Я постоянно слышу ребячески легкомысленные жалобы света на то, что господь подарил земле так мало по-настоящему великих художников; низменный дух с нетерпением вперил взор в будущее, ожидая, скоро ли отец небесный пошлет на землю новую плеяду блестящих мастеров. Я же утверждаю, что на земле никогда не было недостатка в отличных мастерах; более того, некоторые обладают такими свойствами, что и одного из них достаточно для простого смертного, чтобы он всю свою. жизнь созерцал и учился постигать его; но что правда, то правда — слишком, слишком мало таких, кто в состоянии глубоко понять произведения ЭТИХ вылепленных из более благородной глины) существ и (что то же самое) глубоко почитать их. [...]

Верно, всякий человек, в груди которого бьется чувствительное и любвеобильное сердце, имеет в царстве искусства какой-нибудь свой любимый предмет; также и я имею свой, к которому часто непроизвольно обращается мой дух, подобно тому как подсолнух обращается к солнцу. Ибо нередко, когда я сижу в уединении, погруженный в созерцание, за моей спиной словно бы появляется добрый ангел, который неожиданно вызывает перед моими глазами времена старых художников Италии — величественную эпическую поэму с толпой живых фигур. Снова и снова является мне это волшебное видение, и снова и снова оно глубоко волнует мою кровь. Ведь любить и почитать — бесценный дар, ниспосланный нам небом; это чувство переплавляет все наше существо в чистое золото. [...]

Мне думается, что прекрасную картину описать вовсе невозможно; ибо в то самое мгновение, когда мы скажем об этом более одного слова, наше воображение отлетает от доски и само по себе витает в воздухе. Оттого мне кажется отменно мудрым, что старые летописцы искусства просто называют картину великолепной, несравненной, прекрасной свыше всяких похвал, ибо невозможно сказать о ней больше. Все же мне пришло на ум описать несколько картин так, как сейчас я покажу тебе, читатель, — не потому, что я нахожу эти описания очень удавшимися, но лишь для того, чтобы познакомить тебя с той методой, какую я для этого употребляю.

Первая картина Святая дева с младенцем Иисусом и младенцем Иоанном. [...]

Ренессансный идеализм получил выражение в учениях неоплатоников, оказавших огромное влияние на передовую мысль Возрождения во всех странах, вплоть до Англии. Именно неоплатоники сформулировали идеал совершенного человека, который составил центральный пункт нового мировоззрения. Марсилио Фичино со всей определенностью утверждал, что целью души является «бесконечная истина и доброта»2. На благие стремления человека рассчитывали гуманисты, создавая социально-политические теории о наилучшем устройстве государства, независимо от того, видели ли они свой идеал в просвещенной монархии, как Эразм Роттердамский, или в коммунистическом строе, как Томас Мор.

Сильнейший удар по всем этим построениям гуманистов нанес Макиавелли. [...]

Какую бы хронику или трагедию мы ни взяли, все пьесы Шекспира могут служить иллюстрацией стремления людей находятся в противоречии с порядком, якобы составляющим закон жизни. Законом у Шекспира фактически является нарушение порядка.

Его нарушают люди, движимые эгоистическими побуждениями,— феодалы, борющиеся за власть и земли. В ранних государственных пьесах это, как правило, люди своекорыстные, злобные, мстительные. [...]

Гремел, как гром. Он скупости не ведал, Он, словно осень, рассыпал дары И никогда не превращался в зиму… .. .Двором ему служил почти весь свет. Как мелочью, сорил он островами И царствами.

В этом видении Антоний не просто богоравное существо — он вмещает в себя целую вселенную, он подобен самой природе в пору ее высшей щедрости; в его душе была музыка сфер — высшая гармония, но он же в иные моменты становился и громовержцем. И вместе с тем он был центром мира. [...]

Когда в юности, гонимый беспокойным духом, я блуждал по свету, поднимая глаза везде, где можно было увидеть какое-либо произведение искусства, однажды я очутился в одном графском замке, где три дня подряд глядел и не мог наглядеться на множество картин. Мне хотелось все их запечатлеть в своей памяти, однако моя кровь была столь разгорячена, что тысячи разнообразных картин смешались в моем уме. На третий день в замок прибыл некий старец, странствующий итальянский священник, имени которого я не узнал и по сей день. То был весьма ученый человек, и в его голове хранилось так много разных познаний, что я не мог не удивляться; да и по внешности он походил на мудреца шестнадцатого века. Хотя я был еще совсем юн, он приветливо заговорил со мной (видно, что-то во мне ему понравилось) и целый день бродил со мной по залам картинной галереи. [...]

Известный Полидоро да Караваджо сначала был всего лишь подносчиком раствора на строительстве Ватикана; но при этом он прилежно наблюдал за работой учеников Рафаэля, которые работали там же, почувствовал неудержимую тягу к живописи и учился быстро и усердно. — Да, мне пришел на память еще один очень удачный пример — старый французский художник Жакоб Калло; когда он был мальчиком, он слышал много разговоров о великолепных картинах в Италии, и, так как он любил живопись превыше всего на свете, ему до безумия захотелось увидеть прекрасную страну. [...]

Коль скоро мир со всем его многообразием людей и событий есть гигантская сцена, где счастье и несчастье, горе и радость, возвышенное и низменное выступают как необходимые условия сложного спектакля, как действующие лица -— появляются, исчезают и снова появляются,— то как не испугаться этого вечного круговорота, ибо   мы не знаем, какая участь нам еще выпадет, сколько бед и безумств, сколько утрат и какие нежданные страдания еще записаны в нашей роли. Часто тогда нас охватывает тупое безразличие ко всему, и, потерянные в хаосе этих дисгармонических звуков, смысла которых мы не можем отыскать и постигнуть, мы призываем смерть, трепещем перед будущим, не видим радости и в прошедшем; ласковый поток, обычно приводящий всю нашу жизнь в лег-кое и бодрое биение и движение, остановился, над ним грозно нависают деревья, скалы и тучи, и он отражает их угрюмые, тревожные очертания. [...]

Когда я искренно наслаждаюсь тем, как из безмолвной пустоты внезапно сама по себе вырывается прекрасная вереница звуков, возносится жертвенным дымом, парит в воздухе, а потом снова тихо опускается на землю,— тогда в моей душе возникает, тесня друг друга, так много новых чудесных образов, что я не могу прийти в себя от блаженства. Вот они — чудеса музыки.

То представляется мне музыка птицей Феникс, которая, услаждая себя, легко и смело взмывает ввысь, гордо возносится туда, где ей привольно, и радует богов и людей размахом своих крыл. [...]

Сколь часто стараются иные подавить наш энтузиазм, указывая нам на ничтожность и бренность всего земного! Сколь многим свойственно непроизвольно вызывать в своей фантазии образы смерти и вечности, дабы положить предел воодушевлению! Они часто высоко ценят это умение и только так называемое непреходящее и бессмертное почитают достойным своего поклонения.

Когда мы задумаемся о неисчислимости звезд над нами и ходе времени, перешагнувшем уже не одну историю, когда наш взор потеряется в бездонной глубине [...]

Язык словесный — великий дар небес, и вечным благодеянием творца было развязать язык первого человека, дабы он мог назвать все предметы, которые всевышний поместил в мире вокруг него, и все духовные образы, которые вложил он в его душу, и мог бы упражнять дух свой в многообразной игре этим богатством имен. При помощи слов мы владеем всем кругом земным; при помощи слов без больших усилий нам удается приобрести все земные сокровища. Только невидимое, что витает над нами, не могут слова низвести к нам в души. [...]