Хроника художников
Когда в юности, гонимый беспокойным духом, я блуждал по свету, поднимая глаза везде, где можно было увидеть какое-либо произведение искусства, однажды я очутился в одном графском замке, где три дня подряд глядел и не мог наглядеться на множество картин. Мне хотелось все их запечатлеть в своей памяти, однако моя кровь была столь разгорячена, что тысячи разнообразных картин смешались в моем уме. На третий день в замок прибыл некий старец, странствующий итальянский священник, имени которого я не узнал и по сей день. То был весьма ученый человек, и в его голове хранилось так много разных познаний, что я не мог не удивляться; да и по внешности он походил на мудреца шестнадцатого века. Хотя я был еще совсем юн, он приветливо заговорил со мной (видно, что-то во мне ему понравилось) и целый день бродил со мной по залам картинной галереи.
Заметив мое рвение в созерцании картин, он спросил меня, могу ли я назвать мастера, создавшего то или иное творение. Я ответил, что знаю лишь самых знаменитых. Тогда он спросил меня, не одни ли имена их я знаю. Увидев, что я и впрямь знаю немногим больше, он обратился ко мне:
«Мой милый сын, до сих пор ты с удивлением смотрел на прекрасные картины, как если бы это были чудеса, упавшие с небес на землю. Но подумай о том, что все это творения рук человеческих, что многие художники уже в твои годы создали великолепные произведения. Что скажешь ты? Не захотелось ли тебе узнать побольше о мужах, выдающихся в искусстве живописи? Когда подумаешь, как сверкают их творения в неизменном вечном великолепии, в то время как создатели этих творений в жизни и в смерти были такими же людьми, как и все, и особый небесный огонь горел в них, лишь пока они жили, это наводит нас на удивительные размышления. Рассуждение это приводит нас в печальное и мечтательное расположение духа, которое рождает в нас добрые мысли».
Тогда я не мог еще по-настоящему вникнуть во все это, хотя впоследствии, прочитав все эти книги, я сам стал думать так же. Несмотря на это, я настойчиво просил доброго старого священника рассказать мне еще разные прекрасные истории из летописи художников. «Дай припомнить,— сказал он, улыбаясь. — Я люблю говорить о жизни старых художников». И он, в самом деле, рассказал мне множество великолепнейших историй; ибо он прочел, и не один раз, все книги, когда-либо написанные об искусстве, и лучшие места оттуда знал наизусть. На меня его рассказы произвели столь сильное впечатление, что я до сих пор помню их почти дословно и кое-какие из них перескажу, так как это мне самому доставит большую радость.
Когда в зале, где мы находились, нам встретилась картина великолепного Доменичино, он сказал мне, что этот художник подает удивительный пример горячего усердия в искусстве, и, дабы доказать это, продолжал следующим образом: «Прежде чем этот мастер начинал картину, он долго перед этим думал о ней и иногда по целым дням оставался один в своем покое, до тех пор пока картина не стояла перед его внутренним взором законченная до мельчайших подробностей. Тогда он бывал доволен и говорил: «Ну, теперь половина работы сделана».
И когда брался он за кисть, то снова по целым дням оставался прикованным к мольберту, едва отрываясь на несколько минут, чтобы поесть. Он писал с большим прилежанием и совершенством и во все вкладывал глубокий смысл. Когда однажды кто-то хотел уговорить его не мучить себя так, а перенять более легкую манеру других художников, он коротко ответил: «Я работаю только для самого себя и ради совершенства искусства». Он не мог понять, как другие художники писали величайшие и важнейшие предметы, столь мало отдаваясь своему делу, что во время работы могли беспрерывно болтать с друзьями. Оттого он и считал таких всего лишь ремесленниками, которым неведома внутренняя святыня искусства. Сам же он, когда писал, настолько живо погружался душой в предметы, им изображаемые, что чувствовал в самом себе ощущения и состояния, которые хотел изобразить, и непроизвольно проявлял их в своем поведении. Иногда,-когда он писал скорбящую фигуру, из его мастерской доносились подавленные стенания и жалобы; или, коль скоро это должно было быть веселое лицо, он был весел и оживленно разговаривал сам с собой. Оттого писал он в отдаленном покое и никого туда не пускал, даже учеников своих, чтобы ему не мешали и не насмехались над ним. Однажды в годы его юности, когда он был захвачен работой, произошло нечто воистину трогательное. Великолепный Аннибале Карраччи пришел к нему с визитом: но когда он открыл дверь, то увидел Доменичино перед мольбертом, вне себя от,ярости и гнева, с угрожающе поднятой рукой. Карраччи тихо остановился у двери и увидел, что его друг изображает мученичество святого Андрея и в это мгновение пишет упрямого воина, который грозит апостолу. С искренней радостью и удивлением он, не двигаясь, некоторое время наблюдал за ним, но наконец не мог далее сдерживаться и, воскликнув: «Благодарю тебя!» — в волнении бросился к нему и упал ему на грудь.
Этот Аннибале Карраччи сам был великолепный, сильный человек, который до глубины души чувствовал немое величие искусства и считал, что лучше самому создавать великие произведения, чем играть красивыми словами, рас хваливая великие произведения других. Его брат Агостино, напротив, наряду со своим искусством был утонченный светский человек, литератор и сочинитель сонетов, который любил многословно распространяться об искусстве. Когда оба вернулись из Рима и снова сидели и работали в своей Академии в Болонье, однажды этот Агостино начал подробно описывать замечательную античную скульптуру «Лаокоон» и в изящных речах превозносить каждую ее отдельную прекрасную частность. А так как его брат Аннибале стоял рядом совершенно холодный и погруженный в свои мысли, он вышел из себя и спросил, неужели он не испытывает ничего из описываемых чувств. Это очень рассердило Аннибале; он молча взял кусок угля, подошел к стене и быстро нарисовал по памяти очертания всей скульптуры «Лаокоон» — так верно, как будто она была у них перед глазами. Тогда он с улыбкой отошел от стены, и все присутствующие удивились, а Агостино признал его победителем в споре, а себя — побежденным».
Когда незнакомец рассказал эти истории, я заговорил с ним о других вещах и между прочим спросил у него, не знает ли он также историй о мальчиках, которые с ранних лет имели особую склонность к искусству живописи.
«О да, — сказал незнакомец с улыбкой, — рассказывают о многих мальчиках, родившихся и воспитанных в низком сословии и оттуда словно небом призванных к искусству живописи. Мне приходит на ум несколько примеров. Один из старейших живописцев Италии, Джотто, был в юности всего лишь пастухом, который пас овец. Он забавлялся, рисуя своих овец на камнях или на песке; за этим занятием застал его однажды Чимабуэ, праотец всех живописцев, и взял его с собой, и мальчик вскоре превзошел своего учителя. Если не ошибаюсь, то подобные же истории рассказываются о Доменико Беккафуми, а также и об искусном скульпторе Контуччи, лепившем в детстве из глины фигурки скота, который он пас.
Похожие статьи: