История Полидоро да Караваджо

Известный Полидоро да Караваджо сначала был всего лишь подносчиком раствора на строительстве Ватикана; но при этом он прилежно наблюдал за работой учеников Рафаэля, которые работали там же, почувствовал неудержимую тягу к живописи и учился быстро и усердно. — Да, мне пришел на память еще один очень удачный пример — старый французский художник Жакоб Калло; когда он был мальчиком, он слышал много разговоров о великолепных картинах в Италии, и, так как он любил живопись превыше всего на свете, ему до безумия захотелось увидеть прекрасную страну. В одиннадцать лет он тайком убежал от отца без гроша в кармане и хотел прямиком направиться в Рим. Вскоре ему пришлось просить подаяния, а когда он встретил .на пути цыганский табор, он присоединился к нему и кочевал с ним до Флоренции, где действительно поступил в учение к художнику. Потом он отправился в Рим; но здесь его. увидели французские купцы из его родного города, которые знали, как горевали и боялись за него родители, и силой увезли его с собой. Когда он снова оказался у отца, тот хотел заставить его прилежно учиться; но это был напрасный труд. В четырнадцать лет он вторично убежал в Италию; однако его несчастливой звезде было угодно, чтобы в Турине он встретил на улице своего старшего брата, который снова притащил его обратно к отцу. Наконец отец увидел, что все это бесполезно, и по собственной воле разрешил ему в третий раз отправиться в Италию, где он обучился и стал хорошим художником.

При всех его юношеских странствиях с ним ничего не случалось, и он полностью сохранил невинность своей души; ибо, верно, находился под особой защитой небесной. Еще можно рассказать о нем удивительного, что, будучи мальчиком, он всегда молился богу о двух вещах: чтобы он, кем бы ни стал, в своей деятельности выделялся среди других и чтобы прожил не более сорока трех лет. И поразительно, что умер он действительно на сорок третьем году жизни».

Старый священник с живостью рассказал эти истории. Потом он стал прогуливаться взад и вперед, погруженный в мысли, и я видел, что он блуждает в приятных мечтаниях среди толпы художников. Я охотно предоставил его размышлениям, радуясь, что сейчас он вспомнит еще что-нибудь, ибо воспоминания его, казалось, становились все более живыми. И, в самом деле, через некоторое время он снова начал:

«Мне пришли на память еще две прекрасные истории, которые, каждая на свой лад, показывают, какое великое божество есть искусство для художника и с какой силой оно им владеет. — Был однажды флорентийский живописец по имени Мариотто Альбертинелли, прилежный художник, но весьма неспокойный и чувственный человек. Наконец ему наскучило многотрудное изучение техники живописи, а также вражда и травля со стороны собратьев, и так как он любил беззаботную жизнь, то решил выбрать себе более веселый род занятий и стал трактирщиком. Вскоре дело у него пошло на лад, он был очень доволен и часто говаривал своим друзьям: «Видите? Это ремесло лучше! Больше я не мучаюсь с мускулами нарисованных людей, а питаю и укрепляю мускулы живых, и что самое главное, пока в бочках у меня хорошее вино, мне не грозит ненависть и клевета». — Но что же было дальше? После того как он некоторое время вел такую жизнь, божественное величие искусства вдруг снова с такой живостью встало перед его глазами, что он бросил свой трактир и с рвением новообращенного вновь кинулся в объятия искусства.

Вторая история такова. Хорошо известный и знаменитый Пармиджанино в юности писал великолепные произведения по заказу папы римского, как раз в то время, когда немецкий император Карл Пятый осадил город. Его войска ворвались в ворота и грабили все дома подряд, богатые и бедные. Но Пармиджанино не обращал никакого внимания на шум и сумятицу войны и спокойно продолжал работать. Вдруг несколько воинов врываются к нему в покой. И что же? Он по-прежнему продолжает прилежно трудиться у своего мольберта. И тут эти дикие люди, которые не щадили даже храмов и алтарей, так удивились величию духа этого человека, что не решились прикоснуться к нему, как если бы он был святой, и даже защищали его от ярости остальных».

«Как удивительно все это! — воскликнул я. — Но теперь я попрошу вас еще только об одном, — продолжал я, «обращаясь к милому набожному чужестранцу, — скажите мне, правда ли то, что я когда-то слышал: что старейшие живописцы Италии были весьма богобоязненными людьми и всегда писали истории из Священного писания с истинным страхом божьим. Многие из тех, кого я спрашивал об этом, смеялись надо мной и говорили, что это одно лишь воображение и хорошо придуманная сказка». «Нет, сын мой, — возразил, к моему утешению, добрый человек, — это не поэтическая выдумка, а, как я могу доказать тебе на примерах из старых книг, чистейшая правда. Эти почтенные мужи, многие из которых сами были священниками и монахами, в свою очередь посвящали полученное от-бога умение рук своих только божественным и священным сюжетам и вносили в свои творения такой серьезный и богобоязненный дух и такую смиренную простоту, какая и подобает предметам, посвященным богу. Они превращали живопись в верную прислужницу религии и ничего не знали о тщеславной изысканности сегодняшних художников; их картины в часовнях и алтарях внушали набожные помыслы тем, кто в молитве преклонял перед ними колени.

Один из старых художников, Липпо Далмазио, славился своими прекрасными мадоннами, великолепнейшую из которых папа Григорий Тринадцатый повесил в своем покое для самой сокровенной молитвы. Другой, Анджелико (Фра Джованни да Фьезоле), художник и доминиканский монах из Флоренции, был особенно знаменит своей строгой и богобоязненной жизнью. Он совсем не интересовался ничем мирским, даже отказался от звания архиепископа, предложенного ему папой, и всегда жил тихо, спокойно, смиренно и одиноко. Всякий раз, перед тем как взяться за кисть, он имел обыкновение творить молитву; потом он брался за работу и выполнял ее, как внушало ему небо, не мудрствуя и не критикуя. Живопись была для него святым упражнением в покаянии, и иногда, когда писал он муки Спасителя на кресте, видели, как во время работы крупные слезы катятся по его лицу. — И все это не красивые сказки, а чистая правда».

В заключение святой отец рассказал очень странную историю, которая тоже произошла в этот первый период религиозной живописи.

«Один из первых живописцев, — говорил он, — которого называют нам Спинелло, в старости писал для церкви святого Аньоло в Ареццо очень большой напрестольный покров, где он представил Люцифера и падение злых ангелов: в воздухе архангел Михаил, который борется с семи-главым драконом, а внизу Люцифер в обличье отвратительного чудища. Голова его была так занята этим ужасным образом дьявола, что, как рассказывают, злой дух как раз в этом образе явился ему во сне и угрожающе спросил, почему он представил его в таком постыдном, зверском виде и где он видел его в этой безобразной форме. Живописец проснулся от сна, дрожа всем телом, — он хотел позвать на помощь, но от страха не мог произнести ни звука. С того времени он всегда был немного не в себе и сохранял неподвижность взгляда, он и умер вскоре после того. Но удивительную картину и сейчас можно увидеть на прежнем месте».

Чужеземный священник вскоре уехал, продолжая свой путь, и я даже не смог с ним проститься. Когда я услышал все эти прекрасные истории, я был как во сне; меня ввели в новый, удивительный мир. Я жадно расспрашивал всех, чтобы получить все эти книги с жизнеописаниями художников, в особенности же творения Джорджо Вазари; я читал их с любовью и усердием и нашел в этих книгах все те истории, какие рассказал мне чужеземный священник. Именно этот незабвенный для меня человек обратил мои помыслы к изучению истории художников, что дает так много пищи разуму, сердцу и фантазии, и потому я обязан ему многими счастливыми часами.