Смысл жизни. Монолог Гамлета «Быть или не быть» - Часть 16

Сравнение с Монтенем хотелось бы начать с цитаты, в которой нет словесных совпадений, но которая заключает в себе вывод Монтеня о роли и значении сильного интеллекта для практической жизни. Монтень восхищается античными философами, которые были великими в познаниях и еще более великими в деяниях: «Так что если в какое-либо время они подвергались испытанию в действии, они взлетали на такую высоту («… flie so high a pitch») и в столь величественном полете («so lofty a flight»), что всякий мог ясно видеть, как их ум и дух удивительно обогатились и возвеличились благодаря познанию вещей».

К этому выводу Монтеня близки его рассуждения, совпадающие по смыслу, стилю и форме с начальными идеями четвертого монолога Гамлета. «Какая польза от знания, если оно делает нас более робкими?.. Неужели разум («intelligence»), дарованный нам небом для величайшего блага, мы употребим к нашей гибели? Неужели отвергнем цель природы и всеобщий порядок, и превращение вещей, предполагающие, что каждый человек использовал свои возможности и средства для собственной пользы?» («… use his instruments and meanes for his owne commoditie»). В других местах Монтень утверждает, что «рассуждение» должно направлять людей к «действию» («Discourse… should… direct us to action»), что бытие — это движение и действие («being consisteth in moving and action»), и бог снабдил людей способностью суждения («capacitie of discourse»), чтобы они сознательно, следуя разуму, а не как животные, подчинялись законам.

Во многих главах «Опытов» Монтень говорит о могуществе разума и духа человека, и противоречивые мысли Гамлета о роли разума как бы отражают противоречивость позиции Монтеня. С одной стороны, Монтень признает, что философы не в состоянии понять мир, и «тот, кто собрал бы в одну кучу и взвалил на себя бремя глупостей, порожденных человеческой мудростью, мог бы рассказать удивительные вещи» («Не that should fardle-up a bundle or huddle of the fooleries of man’s wisdom, might recount wonders»). Однако через несколько страниц он удивляется силе человеческого духа, не признающего никаких преград (эти мысли напоминают некоторые монологи Кассия в трагедии «Юлий Цезарь»), Великие причины вынуждают общество налагать узду и сковывать блуждающий и опасный дух. Ему ставят преграды религия, законы, обычаи, предписания, наказания и награды — и все-таки он ускользает из всех этих оков.

Любознательность, пытливость человеческого разума, стремящегося познать суть вещей, настолько велика, говорит Монтень, что воспринимается как проклятие в священном писании (не отсюда ли сентенция Гамлета, который свою цель «вправить век» назвал своей «проклятой долей»?). В случаях, когда размышление мешает человеку сделать выбор, разум становится подобен обоюдоострому мечу и опасен тем, что порождает нерешительность и слабость. И Монтень приводит цитату из Ювенала, содержащую пессимистический вывод: «Какие бы постыдные примеры мы ни использовали, за ними следуют еще худшие» («Examples of so filthy shamefull kinde / We never use, but worse remaines behind»).