Разум и страсть. О женской природе - Часть 11

Диалог Гамлета и Гертруды после сцены мышеловки свидетельствует о доброй жестокости, вернее, суровости принца по отношению к матери и о том, что Гертруда — не порочная, а всего лишь слабая женщина, она не знала о преступлении Клавдия, она любит сына и обрадована тем, что сын ее — не сумасшедший, она готова даже что-то делать, но не может помешать Клавдию отправить принца в Англию. В последней сцене трагедии умирающая Гертруда предупреждает Гамлета о том, что напиток отравлен. Речь Гамлета, обращенная к матери, наполнена резкими, даже грубыми образами, он «говорит кинжалами», но не ради того, чтобы излить собственное негодование, а ради «добрых» целей — вернуть Гертруду на путь добродетели. Если помнить об этих целях, то его речь никак нельзя принять за не поддающийся контролю взрыв эмоций гнева и раздражения. Гамлет хочет передать матери свою ненависть к убийце, возбудить отвращение к его грязным ласкам, надеясь, что нравственное начало в душе матери поможет ей преодолеть слабость плоти. Для этого он прибегает к грубой натуралистической лексике, он напоминает о возрасте, когда «огонь в крови угас», когда поступками должен управлять разум, он советует попробовать воздержание — и тогда привычка придет ей на помощь. Кроме нескольких несущественных словесных совпадений в речи Гамлета Дж. Робертсон и Дж. Тейлор обнаруживают воздействие рассуждений Монтеня о силе привычки — силе, не только помогающей порокам, но и укрепляющей добрые начинания.

Монтень говорит о том, что целомудрие противоречит природе, но легко подчиняется обычаю и привычке, что законы, диктуемые совестью, также возникают из обычая. Особенно близко идеям Гамлета рассуждение Монтеня, приведенное Дж. Тейлором, в котором он восхваляет воздержание отшельников, уединившихся, чтобы готовить себя к смерти: «Суровость их дисциплины благодаря привычке перестает казаться им тягостной, их плотские вожделения, будучи подавляемы, успокаиваются и замирают, ибо они поддерживаются в нас тем, что мы беспрепятственно удовлетворяем их».

Цель Гамлета и в диалоге с матерью, и в сцене представления «Убийство Гонзаго» — вызвать в душе Гертруды своего рода катарсис, очищение от греха, а в душе Клавдия — угрызения совести. Идея катарсиса связана с античной эстетикой, и в трагедии Шекспира немало таких моментов, которые, как установил Ф. Брокбенк, сближают авторский замысел с целями Софокла в трагедии «Эдип-царь». Мысли Шекспира о роли театра согласуются с некоторыми рассуждениями Монтеня о театральном искусстве: по его мнению, актер настолько проникается чувствами героя, что проявляет искреннее страдание, бледнеет и проливает настоящие слезы. Об этой же способности актера сострадать своему герою говорит Гамлет в монологе о Гекубе: «Что ему Гекуба? Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать!». Искусство в глазах Монтеня и Шекспира — могучее средство воздействия на разум и чувства людей, оно призвано, как говорит Гамлет, держать зеркало перед природой, изображая пороки и добродетели, показывая всякому веку его подобие и отпечаток. В трагедии «Гамлет», как и в поздней драме-сказке «Буря», искусство выступает союзником человека в борьбе за исправление мира.