Идеи героев Шекспира

Идеи героев Шекспира окрашены их чувствами. Из всех героев Шекспира Гамлет, конечно, в наибольшей степени мыслитель. Но он мыслитель страстный. Никакие идеи не живут в нем в чистом виде. Все они связаны с его самочувствием, настроением, мироощущением. Каждая проблема, возникающая перед ним, рождает в его душе муку. Гамлету необходимо определить свое отношение ко всем окружающим, выбрать тот или иной способ действия. Проблемы мысли Гамлета неотделимы от его отношения к Клавдию, к матери, к Офелии, ко всем остальным, вплоть до придворного, приглашающего его на поединок с Лаэртом.

Критика создает себе трудности, когда она отделяет в Гамлете мысль от конкретных драматических ситуаций.

Отрываясь от художественной ткани, мы теряем правильную ориентировку. Получается так, как если бы мы, видя нарисованную на картине перспективу, попытались реально дойти до нарисованного художником горизонта. О героях можно рассуждать как о людях в пределах того, что дано в произведении. Все, что не опирается на данное в пьесе, романе, поэме, приобретает метафизический характер, безотносительный к произведению искусства.

Рассуждения иных толкователей выглядят так, будто Шекспир тщательно зашифровал те мысли, которые у него были по поводу драматических судеб его героев, и только они, эти критики, владеющие ключом к шифру, способны разгадать тайну, скрытую художником от всех. Такой подход противоречит природе искусства вообще и в особенности искусства Шекспира. Кто-кто, а Шекспир не скрывал своих драматургических намерений. Он, правда, не давал интервью, как драматурги нашего времени, не писал предисловий к своим пьесам и статей о драме, ко со зрителем он говорил начистоту.

При той атмосфере, которая существовала в английском ренессансном театре, это было естественно. Недаром в ту пору оказалась возможной так называемая война театров, когда на сцене ставились пьесы, в которых драматурги Деккер и Марстон полемизировали с Беном Джонсоном. Шекспир тоже не остался в стороне от театральной дискуссии. Он откликнулся на нее в «Гамлете», в пространном диалоге между принцем, Розенкранцем и Гильденстерном о состоянии современного театра. Публика, к которой обращался Шекспир, живо интересовалась театром, она понимала толк в комедии и трагедии. Драматурги умели возбуждать интерес не только к действию, но и к смыслу его.

Шекспир не скрывал того, что думал о своих героях и их трагической судьбе. Конечно, он воплощал свое видение трагического во всех компонентах пьес. Зрителем оно постигается в целостном восприятии произведения, ибо все средства своего искусства художник направляет на то, чтобы мы посочувствовали, насколько трагична судьба героя и героини.

На сайте www.video-serial.ru вы можете бесплатно смотреть онлайн множество фильмов и сериалов в отличном качестве.

Но Шекспир также комментирует происходящее на сцене, и лучшего толкователя его пьес нам не найти. Мы уже знаем, как нарушал Шекспир то, что принято называть объективностью драмы, для того чтобы устами разных персонажей давать оценку характерам, определять особенности драматической ситуации, указывать на нравственные принципы, с которыми согласуется или расходится поведение героев. Так неужели герои и те, кто их окружают, обходят молчанием самое важное — сущность разыгрывающейся перед нами трагедии?
Шекспир изменил бы себе, своему драматургическому методу, если бы это было так. К счастью, он верен принципу драмы своего времени, и о сути дела его герои говорят— говорят настолько ясно, чтобы зрители могли понять сущность происходящей трагедии. Правда, это не принимает форму абстрактных рассуждений, а всегда является характеристикой героев и тех конкретных ситуаций, которые изображены в пьесе. Если Шекспир не прочь по ходу действия щегольнуть интересными общими сентенциями, произносимыми персонажами по разным поводам, то характеристики трагического у него не являются философскими обобщениями. Они всегда непосредственно связаны с трагедией данного героя. Это естественно, ибо Шекспир не философ, решающий проблему трагического, а художник, избравший отдельный случай человеческой трагедии, притом не просто художник, а драматург, который в крайне экономной форме должен изобразить обширное действие и дать ему объяснение, доступное всем зрителям.

Проблема трагического в целом остается за пределами данной книги. Я не могу предложить читателю суждений на эту тему, которые соперничали бы с теориями выдающихся философов, но, может быть, он все же удовлетворится тем, как сам Шекспир формулировал для своих зрителей сущность трагедии героев, выведенных им на сцену.