Гамлет: зло во благо

Идя к своей цели, Гамлет и сам творит зло. И все же никому не придет в голову признать Гамлета злодеем. Хотел он убить только одного. Остальные, как мы видели, погибли от его руки потому что оказались вовлеченными в трагический клубок.

Слова, сказанные Гамлетом Офелии, что он мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы его мать не родила, тогда, когда ои их произносил, еще не имели действительного основания. Но к концу трагедии они оказались, увы, пророческими, чего так боялся Гамлет, свершилось — зло, царящее в мире, вовлекло его в свой круг! Тем не менее в глазах читателей и зрителей злодеем остается Клавдий. Гамлет по-прежнему чист душой. Требуя от него осуществить месть, Призрак оговорил: «Но, как бы это дело ни повел ты не запятнай себя.». Этот завет принц выполнил. Он не первым поднимал меч, а отвечал ударом на удар.

Исключение составляет убийство Полония. Оно относится к разряду действий, которые не назовешь иначе, как ошибкой. Здесь мы не можем пройти мимо высказываний американского исследователя Уэстона Бабкока. Свою книгу о «Гамлете» он сопроводил подзаголовком— «трагедия ошибок». В самом деле, действующие лица трагедии не раз ошибаются. Ошибаются те, кто верит, что принц сошел с ума, ошибается Полоний, приписывая это неудаче Гамлета в любви, ошибается Лаэрт, заподозрив в смерти отца Клавдия, ошибается и Клавдий, строя Гамлету ловушки, в которые попадают другие и в том числе он сам; ошибается Гамлет, веря в благородство Лаэрта. Но, пожалуй, самую большую ошибку совершает принц, когда щадит Клавдия и не убивает его, потому что тот молится. Если мы еще раз обратимся к монологу короля, то увидим, что он не молится, а рассуждает о том, может ли он избежать кары за свое преступление. Его помыслы в этот момент отнюдь не святы. Вот тут бы принцу и сразить его, но он сдерживает себя и вслед за этим совершает вторую ошибку— ненароком убивает Полония. С этого момента Гамлет из преследователя превращается в преследуемого, что дает королю благовидный предлог для мер, направленных против Гамлета.

Но не ошибки придают событиям трагический облик, а всесилие зла, такое состояние мира, при котором быть честным — значит быть человеком, выуженным из десятка тысяч. Что же касается ошибок, то они — естественное следствие запутанности, обусловленной тем, что каждый замкнут в себе, истинные намерения таит, намеренно или случайно вводит других в заблуждение. Такой ход вещей есть результат того, что «век вывихнут», нарушились естественные связи между людьми и воцарилось всеобщее недоверие.

Трагедия завершается тотальной гибелью всего королевского рода и ближайшего к трону семейства Полония. Случаен или неизбежен конец каждого погибшего? Шекспир верен жизненной правде, показывая, что случайность может оказаться роковой. Полоний мог бы не прятаться за завесой в спальне королевы, Гертруда могла бы не выпить отравленное вино, но эти факты теряют свой «случайный» облик, когда они оказываются частью общей картины зла, действия, пронизанного борьбой. Незначительные бытовые явления вовлечены в общий трагический клубок, и возникает своего рода закономерность, которую Гамлет определил с предельной простотой и ясностью: «опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов».

Итак, все участники событий погибли. Аристотель утверждал, что греческие трагедии вызывали у зрителей чувство страха и сострадания. Это положение теоретики эпохи Возрождения объявили всеобщим законом трагедии, верным на все времена. Можем ли мы сказать, что Шекспир добивался такого эффекта и добился ли он его? Прежде всего, весь строй трагедии Шекспира кардинально отличается от прекрасных трагедий античности. У Шекспира был другой художественный идеал, и Аристотелю он не следовал. Отношение читателей и зрителей к судьбам действующих лиц разное, ибо далеко не все вызывают симпатию. Гибель Офелии, несомненно, возбуждает жалость. Ей можно сострадать. Что касается остальных, то привлекает сердца лишь Гамлет.