Поэтическая образность

Казалось бы, поэтическая образность и метафоры должны отвлечь нас от конкретной ситуации, в какой они произносятся. Но любопытно то, что этого-то как раз и не происходит. Разве в только что приведенных словах Джульетты не чувствуется ее страсть? Более того — разве не угадываются за ее словами не только интонация, но даже движения, жесты, выражающие нетерпение и горячность страсти? На эту особенность поэтической речи первым обратил внимание тот же И. Тэн. И поэтические речи, и тривиальные слова персонажей Шекспира проникнуты действенностью, насквозь театральны. «Под каждым из них таится соответственный жест, внезапное пахмуривание бровей, закусывание смеющихся губ, какое-нибудь гаерство, покачивание всем телом».

Перед нами всего лишь печатный текст речи Макбета:

Но лучше пусть порвется связь вещей, Пусть оба мира, тот и этот, рухнут, Чем будем мы со страхом есть свой хлеб И спать под гнетом страшных сновидений. Нет, лучше быть в могиле с тем, кому Мы дали мир для нашего покоя, Чем эти истязания души И этих мыслей медленная пытка.

Но литературный текст при всей своей наполненности поэтическими образами, не имеющими непосредственного отношения к конкретной ситуации, создает в нас ощущение того состояния, в каком находится герой. Мы видим фигуру этого человека, его жесты отчаяния, чувствуем владеющее им беспокойство, от которого ему уже не избавиться. Его речь одновременно и поэтическая и драматическая.

Как явственна интонация упрекав словах Клеопатры, передразнивающей прежние речи Антония, когда он сообщил ей о своем намерении уехать в Рим:

Пожалуйста, прошу без оправданий. Простись, и в путь-дорогу. Вот когда Ты к нам напрашивался, было время Для разговоров и высоких слов. Тогда отъездом и не пахло. Вечность Была в моих глазах и на губах, Ты видел меж бровей моих блаженство, Я вся была небесною.

И вот она же — в отчаянии оттого, что Антоний умирает:

Обугли, солнце, все, что под тобой! Пусть станет мир неразличимо черен!

Вчитаемся в речь Клавдия после того, как он подслушал беседу Гамлета с Офелией:

Любовь? Он поглощен совсем не ею. К тому ж, хоть связи нет в его словах, В них нет безумия. Он не то лелеет По темным уголкам своей тоски, Высиживая что-то поопасней.

Король в раздумье, догадывается, что Гамлет готовит какуюто ловушку для него; нельзя не ощутить тревогу короля в причудливой метафоре, выражающей его понимание поведения Гамлета.

Метафоричность остается у Шекспира до конца его деятельности, но с годами он становится лаконичнее, образы приобретают большую поэтическую образность.

Примеры из «Антония и Клеопатры»:

Антоний женился на Октавии и вместе с ней покидает Рим. Прощаясь с братом, она плачет. Антоний замечает:

В ее глазах апрель; и наступление Весны любви отмечено дождями.

И он же с поразительной меткостью определяет положение Октавии между двумя триумвирами:

Упало перышко лебяжье в воду И ждет, когда его снесет течением.

Октавий Цезарь так же метафорически определяет значение брака Антония с его сестрой:

Пусть эта добродетель во плоти, Что, как цемент, скрепляет нашу дружбу, Упрочит здание, а не послужит Тараном, разрушающим всю крепость.

В этой развернутой метафоре есть четкая последовательность мысли. Но иногда с Шекспиром случалось, что поэтические образы наплывали один на другой, подминая предыдущие, как, например, в горьких словах Антония, наблюдающего переход его соратников на сторону побеждающего Октавия Цезаря:

Сердца, Лизавшие мне пятки по-собачьи,

Кому отказа не было, вдруг скисли И сладеньким сиропом поливают Цветенье Цезаря; они сдирают Кору сосны, стоявшей выше всех.

Сердца, лижущие пятки? поливающие сиропом? сдирающие кору? Наши переводчики были милостивы к Шекспиру и скрыли нелогичность всей конструкции. Но такой она кажется только нашему холодному рассудку, лишенному чувства поэзии. Шекспир не совершил никакого промаха. Он начинает эту речь с синекдохи (часть вместо целого) —сердца вместо людей, обладавших этими сердцами; они по-собачьи ластились к своему господину, и им не было ни в чем отказа от него. Затем возникает новый образ: они как сахар, растворенный в воде, речи их сладки; теперь эта сладость изливается на Октавия Цезаря, а он подобен растению, которое расцвело; кстати говоря, оно не нуждается в поливе, так как расцвело и без того; изливая сладость на нового господина, собачьи сердца сдирают кору с другого дерева, которое раньше возвышалось над всеми остальными, в том числе над деревом Октавия.

Здесь я опять призываю на помощь И. Тэна, прекрасно объяснившего различие между современным логическим мышлением и поэтическим мышлением в образах.

У Шекспира «ни в одной фразе не обозначается ясно идея, но все они вызывают тысячи образов; каждая из них есть крайность и начало полного мимического действия, но нет ни одной, которая бы явилась выражением и определением частной и ограниченной идеи. Вот разгадка, почему Шекспир так оригинален и могуч, темен и в то же время обладает творческим гением выше всех поэтов своей эпохи, да и остальных эпох, почему он более других злоупотребляет нарушением чистоты языка, почему он является самым изумительным между анализаторами душ, почему стоит дальше всех от правильной логики и классического разума, почему способен вызывать в нас целый мир форм и выводить перед нами живые личности в их натуральную величину».

Парадоксально, но факт! Так называемые неправильности Шекспира не мешают, а, наоборот, способствуют жизненности того, что он изображает. Вернее сказать, Шекспир всеми своими образами создает в нас ощущение поэтической красоты жизни.

В «Сне в летнюю ночь» рассудительный Тезей — поостережемся отождествлять его с самим Шекспиром — выражает мнение, соответствовавшее одной из ренессансных теорий творчества, по которой поэт творит в состоянии, похожем на одержимость:

Поэта взор в возвышенном безумие Блуждает между небом и землей, Когда творит воображаемые формы Неведомых вещей, перо поэта, Их воплотив, воздушному «ничто» Дает и обиталище и имя.

Многие из приведенных метафор поражают своей необычностью. Добавлю к ним еще одну. Клеопатра говорит, прикладывая ядовитую змею к груди:

грудь мою сосет младенец, Он усыпит кормилицу свою.

Поэтическая образность весьма странная. Обычно с младенцем, прикладывающимся к груди, связывается идея жизни. Здесь — наоборот. Надо, однако, сказать, что в подобной причудливости образов один из секретов бессмертия Шекспира. Такие образы не войдут в повседневный оборот, метафоры такого рода не сотрутся. Как верно сказал об этом английский критик Мидлтон Марри, в таких образах воплощается понимание действительности «людьми, стоявшими на голову выше окружавших; они распознавали сходство между неизвестным и известным, которое обычные люди не могли принять, а обыденная речь не смогла ассимилировать». Это очень точно передает судьбу поэтической образности Шекспира. Именно в силу своей необыкновенной смелости и необычности она продолжает производить впечатление. Сколько поэтических образов XIX века стерлось, утратило остроту в силу своей очевидности, легкости восприятия. А образы Шекспира сохраняют свою свежесть, не стираются. Более того — от нас все еще требуется некоторое усилие, чтобы воспринять неожиданные сравнения и сложные метафоры Шекспира.

Хорошая метафора, считал Аристотель, требует интуитивного постижения сходства в несходном. На это, по его мнению, были способны только большие мастера, подлинные гении.

Метафорами Шекспира вполне можно было бы заполнить книгу размером с эту. Пришлось, однако, ограничиться небольшим количеством примеров. Некоторые образцы читатель легко обнаружит в цитатах, приводимых по другим поводам. Сейчас же остается сказать, что в этой поэтической образности одна из главных особенностей Шекспира. Если читатель сопоставит поэтическую речь пьес Шекспира с языком драм Гёте, Шиллера, Пушкине, даже Гюго, он сразу обнаружит кардинальное различие, состоящее в том, что метафора почти исчезает из поэтической драмы нового времени, — во всяком случае, в ней она далеко не играет той роли, какую играла в драматургии Возрождения.

Шекспира стоит читать не только для того, чтобы постичь те полотна жизни, которые он создает в своих пьесах, или для проникновения в глубины человеческого характера и страстей, но и ради поэзии, посредством которой выражено так много.

Читать шекспировскую поэзию мы еще только учимся.

Читайте также: художественная образность