Сонаты, искусные трио и квартеты

Отдельные сонаты, искусные трио и квартеты есть нечто вроде ученических упражнений для этой вершины искусства. Перед композитором расстилается здесь беспредельное поле, где он может показать свою силу, свою глубину; здесь он может говорить на высоком поэтическом языке, который срывает покровы с чудеснейшего, что есть в нас, и открывает нам все глубины. Здесь он может пробуждать величайшие и самые причудливые образы и отмыкать запертые гроты; радость и боль, наслаждение и печаль идут здесь рядом, а между ними — странные предчувствия, повсюду блеск и искры, и все в непрерывном движении, и душа слушателя ликует в этом великолепии.

Симфонии могут представлять такую пеструю, разнообразную, сложную и хорошо разработанную драму, какой никогда не создаст ни один поэт, ибо они на загадочном языке раскрывают самое загадочное; они не зависят от законов правдоподобия, им не надо основываться на каком-либо сюжете или характере, они остаются в своем мире чистой поэзии. Этим они избегают любых средств очаровать и восхитить нас, сама вещь с начала и до конца есть их предмет; сама цель присутствует в каждый отдельный момент, она и начинает и заканчивает произведение.

И все же в звуках часто заключены такие яркие и как бы зримые образы, что это искусство, хочется сказать, пленяет одновременно наш глаз и ухо. То видишь ты сирен, резвящихся в волнах зеркального моря, напевающих при этом сладчайшие песни; то бродишь по прекрасному, пронизанному солнцем лесу, заглядывая в темные гроты, полные загадочных призраков; подземные воды звучат в твоих ушах, мелькают волшебные огоньки. Не могу припомнить наслаждения, равного тому, какое недавно доставила мне музыка во время одного путешествия.

Я пошел в театр, давали «Макбета». Знаменитый композитор написал к этой прекрасной трагедии симфонию, которая меня так восхитила и опьянила, что я до сих пор нахожусь под сильнейшим впечатлением. У меня нет слов описать, сколь удивительную аллегорию являло это великое произведение, будучи при этом преисполнено в высшей степени индивидуальных образов; ведь и вообще всегда бывает, что подлинная, высокая аллегория именно благодаря своим достоинствам преодолевает холодную обобщенность, встречаемую только у поэтов, которым их собственное искусство не по плечу. Музыка рисовала печальную туманную поляну, на которой в сумеречном свете извиваются хаотичные хороводы ведьм, а меж тем тучи все гуще, все чернее опускаются на землю. Устрашающие голоса выкликают в пустоту угрозы, мелькают дрожащие призраки; вот появляется вдали смеющееся, омерзительное Злорадство.— Фигуры приобретают более определенные очертания, страшные чудища важно шествуют по поляне, туман рассеивается.

Теперь наш глаз видит ужасное чудовище, лежащее в черной пещере и связанное тяжелыми цепями; напрягая все силы, оно стремится вырваться на свободу, но тщетно! Все привидения, все маски пускаются вкруг него в магический танец. Вдали трепещет Скорбь, моля бога, чтобы цепи ужасного чудовища не порвались. Но все более громкими и грозными становятся звуки ужасающего борения, и наконец с устрашающим вскриком взъяренное чудовище вырывается на свободу и устремляется в гущу масок; смешиваются вопли скорби и торжества. Победа одержана, силы ада торжествуют. Хаос доходит теперь уже до крайнего предела, все и вся мечется в страхе: торжествующее пение адских сил заключает произведение.

Многие сцены пьесы после этого великого чуда показались мне темными и. пустыми, ибо все самое ужасное было уже возвещено раньше и лучше. Музыка беспрестанно вспоминалась мне, пьеса лишь угнетала мой дух и мешала воспоминаниям, ибо с концом симфонии была для меня окончена и пьеса. Не знаю ни композитора, ни произведения, какие произвели бы на меня столь же сильное действие, где бы я столь же ясно увидел безостановочное неистовое борение всех душевных сил, этот ужасный круговорот музыкального движения. Надобно было бы завершить спектакль этим великим творением, тогда ничего не оставалось бы желать и ничья фантазия не могла бы придумать ничего более возвышенного; тогда симфония была бы поэтическим повторением пьесы, еще более смелым изображением того, как многоразличные чудовища теснят нас и торжествуют над нами, сирыми и злосчастными смертными.

Мне представляется, что и вообще использовать симфонические пьесы как предварение опер и спектаклей, приравнивая их к обычным увертюрам, так что самое название увертюра считается синонимом слова «симфония», значит оценивать их ниже их достоинства. Невольно думаешь, что в увертюрах наиболее уверенными чувствуют себя незначительные композиторы, ибо здесь достаточно кое-как соединить между собой различные мелодии, которые звучат в самой опере. Когда же спектакль предваряет симфония великого композитора, часто случается, что самой высокой поэзией мы наслаждаемся до начала спектакля.

К обыкновенным спектаклям вообще не надобно писать симфоний, ибо если они хотя немного будут подходить, то музыка сделается зависимой от другого искусства. Для чего вообще здесь музыка? В старом английском театре спектакль предварялся только несколькими звуками трубы, надобно бы воскресить этот обычай, а не то — сделать музыку столь же незначительной, сколь и большинство наших спектаклей.

Во много раз прекраснее было бы, если бы великие спектакли или оперы завершались симфонией. Здесь художник мог бы все обобщить, вознестись до вершины своей силы и искусства. Это ощущал наш величайший поэт; сколь прекрасно, смело и возвышенно использует он музыку как истолкование и завершение целого в своем «Эгмонте»! Она начинается слабыми, медленными, жалобными звуками, пока еще догорает лампа; она становится более мужественной, возвышенной и прекрасной во время явления духов и сна; пьеса заканчивается маршем, мелодия которого уже звучала прежде, эта мелодия вступает, занавес падает, и победоносная симфония завершает величественное зрелище. — Такая завершающая симфония—достойная задача для подлинного композитора; в ней он мог бы смело обобщить весь спектакль, заглянуть в будущее и с достоинством поддержать поэта.