О всеобщности, терпимости и человеколюбии в искусстве

искусство Творец, создавший нашу землю и все, что на ней, обнимал своим взором весь земной шар и на все изливал поток своего благословения. Но он создал в своей таинственной мастерской и рассыпал по нашей земле тысячи видов бесконечно многообразных зародышей разных предметов, которые приносят бесконечно разнообразные плоды и во славу божию разрослись в огромнейший, пестрейший сад. Непостижимым образом творец размеренно обводит свое солнце вокруг земли, и под его живительными лучами, в тысяче направлений падающими на нее, расцветают различные растения.
Одним взором в одно мгновение он объемлет все деяния рук своих и благосклонно принимает хвалы всей живой и неживой природы. Рычание льва столь же ласкает его слух, как и крик оленя, и запах алоэ ему столь же сладостен, как и запах розы и гиацинта.
И сам человек тоже вышел из рук творца в тысяче разных обличий — родные братья не знают и не понимают друг друга, они говорят на разных языках и представляются друг другу удивительными; он же знает всех и радуется всем, одним взором он объемлет все деяния рук своих и принимает хвалы всей природы.
На много разных ладов говорят, перебивая друг друга, человеческие голоса о небесных предметах — он слышит их и знает, что все они — все, пусть даже сами не понимая и не желая того,—имеют в виду его.
И так же он слышит, что чувства человеческие в разных краях и в разные времена говорят на разных языках, он слышит, как они спорят и не понимают друг друга: для предвечного же все это растворяется в гармонии; он знает, что всякий говорит на том языке, какой дан ему предвечным, что всякий выражает свою душу как может и должен; если же в слепоте своей они спорят между собой, то он знает и понимает,, что всякий из них прав; благосклонно взирает он на всякого и на всех вместе и радуется пестрому смешению.
Искусство можно назвать прекрасным цветком человеческих чувств. В вечно меняющихся формах оно расцветает по всей земле, и общий отец наш, что держит землю со всем, что есть на ней, в своей руке, ощущает единый его аромат.
Во всяком создании искусства, где бы оно ни родилось, он замечает следы той небесной искры, которую сам вложил в человеческое сердце: ее свет возвращается к великому создателю из творений рук человеческих. Ему столь же мил готический храм, как и греческий, и грубая военная музыка дикарей столь же услаждает его слух, сколь изысканные хоры и церковные песнопения.
Но если я теперь от него, бесконечного, из неизмеримых просторов неба вновь перенесусь на землю и оглянусь вокруг себя,, на своих собратьев — увы! как не разразиться горькими жалобами на то, что они столь мало стараются походить на великий образец на небесах? Они ссорятся, и не понимают друг друга, и не видят, что все стремятся к одной и той же цели, ибо каждый твердо стоит на своей почве и не умеет охватить взглядом целое.
Им невдомек, неразумным, что наша земля состоит из антиподов и что сами они — чей-то антипод. Та точка, где они находятся, всегда кажется им центром вселенной, и духу их не даны крылья, дабы облететь вокруг земли и охватить всю ее взглядом.
И точно так же они считают свое чувство центром всего прекрасного в искусстве и словно бы из судейского кресла всему выносят решительный приговор, забывая, что никто не призывал их в судьи и что те, кого они порицают, тоже могли бы возомнить себя судьями.
Вы ведь не проклинаете индейца за то, что он говорит по-индейски, а не по-нашему.
Зачем же вы проклинаете средние века за то, что тогда строили не такие храмы, как в Греции?
О, попытайтесь проникнуть в чужие души, и тогда вам откроется, что вы и ваши не узнанные вами братья получили дары духа из одной и той же руки! Поймите же, что всякое существо может создавать образы только благодаря тем силам, какие оно получило от неба, и что творения всякого существа сообразны ему самому. А коль скоро вы не в состоянии чувством проникнуть в чужое существо и воспринять его творения своей душой, то попытайтесь по крайней мере прийти к этому убеждению окольной дорогой доводов рассудка.
Когда бы рука небесного сеятеля бросила семя твоей души в африканские пустыни, ты проповедовал бы всему миру, что высшая красота состоит в черной лоснящейся коже, толстом курносом лице и коротких курчавых волосах, а первого белого человека, увиденного тобой, нашел бы смешным или возненавидел. Когда бы семя твоей души взошло на несколько сотен миль дальше к востоку, на почве Индии, то дух, который живет в глубине нашей души, скрытый от наших органов чувств, открывался бы тебе в маленьких причудливых многоруких идолах, а увидев статую Венеры Медицейской, ты не знал бы, что и подумать о ней. А если б тому, в чьей власти ты находился и находишься, вздумалось забросить тебя к южным островитянам, ты видел бы глубокий смысл и мелодию в резких, отрывистых ударах барабана, которые теперь ровно ничего тебе не говорят. Но ведь в каждом из этих случаев ты все равно получил бы дар творчества или дар наслаждения искусством из того же вечного и общего источника, какому и сейчас обязан всеми сокровищами твоего духа…
Таблица умножения для всех народов земли одинакова и только применяется у одних к бесконечно большому числу предметов, у других — к очень маленькому. Таким же образом чувство прекрасного — один и тот же небесный луч, который, однако же, проходя через многоразличные грани других наших чувств, в разных землях преломляется тысячами разных цветов.
Красота — какое удивительное слово! Придумайте сначала новые слова для чувства, вызываемого всяким отдельным видом искусства, всяким отдельным его творением. В каждом играют новые краски, и для каждого в организме человека созданы особые нервы.
Нет, ваш рассудок строит на основе слова «красота» строгую систему, вы хотите заставить все человечество чувствовать по вашим предписаниям и правилам — сами же вообще ничего не чувствуете.
Кто поверил в систему, тот изгнал из своего сердца любовь! Не лучше ли нетерпимость чувства, чем нетерпимость разума, суеверие, чем вера в систему?
В ваших ли силах принудить меланхолика, чтобы он находил приятными шутливые песни и веселый танец? Или сангвиника, чтобы он с радостью открывал свое сердце для ужасов трагедии?
Предоставьте же каждому смертному и каждому народу под солнцем верить в то, во что он верит, и быть счастливым по-своему и радуйтесь их радости — если уж вы не умеете сами радоваться тому, что им столь мило и дорого. Нам, сыновьям века нынешнего, выпало на долю счастье — мы стоим как бы на высокой горной вершине, а вокруг нас и у наших ног, открытые нашему взору, расстилаются земли и времена. Будем же пользоваться этим счастьем, и с радостью оглядывать все времена и все народы, и стараться находить общечеловеческое в их чувствах и в разнообразных творениях, в которые выливаются эти чувства.
Всякое существо стремится к прекраснейшему, но никому не дано выйти за пределы самого себя, и потому все видят прекрасное лишь внутри себя. Так же как в глазу каждого смертного — свое изображение радуги, так и прекрасное по-разному отображается в глазах каждого. Общее же и изначальное Прекрасное, которому мы становимся сопричастны лишь в мгновения просветленного созерцания и которое не в силах выразить словами, раскрывается лишь тому, кто создал и радугу и видящий ее глаз.
С него начал я свою речь и к нему возвращаюсь— подобно тому как и дух искусства, и всякий дух исходит от него и, пройдя через земную атмосферу, жертвенным дымом, снова устремляется к нему.