Об искусстве других народов

В своих работах об искусстве других народов — в книгах об английской, голландской и испанской живописи — Торэ обнаруживал не худший вкус, чем в выборе любимых им французских художников. Он подымал на щит Констебля, Веласкеса, Рембрандта. Его неоценимой заслугой было открытие забытого в течение двух веков Яна Вермеера Дельфтского. В творчестве этих великих художников Торэ неизменно подчеркивал реализм, глубокую художественную правду их творений, совершенную художественную форму. Эти сочинения Торэ составляли наиболее интересную часть издававшейся Шарлем Бланом коллективной «Истории живописцев всех школ», выходившей выпусками с 1849 по 1875 год и имевшей шумный успех. Это монументальное четырнадцатитомное издание, участниками которого были, кроме Шарля Блана и Торэ, также Филарет Шаль, Поль Манц, Теофиль Сильвестр, Делаборд и другие историки искусства и критики, несмотря на бесспорную литературную талантливость авторов, обилие (гравированных) репродукций и полиграфическую роскошь, не осталось все же, в истории науки об искусстве из-за своего чисто описательного, поверхностного и по существу компилятивного характера. Собственно говоря, это был лишь вполне традиционный сборник биографий разных художников без каких-либо попыток классификации и обобщения. Значение этой книги было главным образом популяризационное, и несомненным ее достоинством было лишь то уважение, которое было здесь проявлено в равной мере по отношению к весьма отличным друг от друга национальным художественным школам.

Крупнейшим именем прогрессивной художественной критики середины XIX века бесспорно было имя Шарля Бодлера.

Друг Делакруа, Домье, Курбе и Мане, неразрывно связавший свои высокие представления об искусстве с самым передовым и лучшим, что было тогда в современном ему французском искусстве,— Шарль Бодлер в наибольшей степени среди всех французских критиков и историков искусства, писавших в XIX веке, сумел сделать из своих наблюдений и оценок выводы, ведшие далеко в будущее. Его вкусы и пристрастия оказались глубоко справедливыми, объективно верными и не устарели до наших дней, и в таком сочетании умных, живых наблюдений и смелой обобщающей мысли заключено очень большое обаяние Бодлера как художественного критика.

Как в поэзии Бодлера, так и в его художественно-критической деятельности было много противоречивого: вера в человека соединялась с обостренным, доходящим до отчаяния пессимизмом, мятежность и бунтарство, направленное против всех основ буржуазного порядка, перемежалось со вспышками анархического индивидуализма, влюбленность в красоту мира и человека переплеталась иногда с беспощадной, доходящей до цинизма жестокостью в изображении уродливых и безобразных явлений жизни. Таким Бодлера сделала уродливая и безобразная обстановка Второй империи, которую он люто ненавидел и которая, в свою очередь, как могла отомстила непокорному поэту, пустив в ход испытанное оружие клеветы, газетной и даже судебной травли, всеми способами пытаясь очернить его имя. Достаточно сказать, что судебный (по существу политический) процесс, возбужденный против Бодлера в 1857 году правительством Наполеона III и осудивший поэта за «преступное оскорбление общественной морали», был признан недействительным только через девяносто лет — в 1946 году, по предложению Французской коммунистической партии. Почти целое столетие французская буржуазия не могла простить поэту его откровенное отрицание буржуазного лицемерия, ханжества, своекорыстия, всей антигуманистической сущности капиталистической системы.

Шарль Бодлер (1821 —1867) был сыном участника Великой французской революции 1789—1794 годов. Не так уж часто в среде творческой интеллигенции Франции в середине XIX века можно было бы найти столь откровенно восторженное отношение к Великой французской революции, какое было у Бодлера уже с ранней молодости. Можно думать, что и антипатию к современному буржуазному обществу (времен июльской монархии) Бодлер усвоил с раннего детства: это общество было достаточно наглядно воплощено в его отчиме, сильно содействовавшем тому, что Бодлер уже в 21 год предпочел неустроенную, нищенскую жизнь литературной богемы, вне семьи.

Уже в 40е годы Бодлер, наряду со стихами, стал писать статьи об искусстве, сразу же во многих отношениях превзошедшие смелостью суждений даже наиболее передовую критику того времени. В замечательной статье Бодлера «Классический музей в Базаре БоннНу велль», посвященной открывшейся в январе 1846 года выставке произведений Давида, Энгра, Прюдона и некоторых других художников начала XIX века и напечатанной уже через десять дней после открытия выставки, есть такие строки:

«Божественный Марат, рука которого свешивается из ванны, едва удерживая его последнее перо, с зияющей святотатственной раной на груди, только что испустил последнее дыхание. На зеленом пюпитре перед ним его другая рука еще сжимает предательское письмо: «Гражданин, я несчастна, и этого достаточно, чтобы иметь право на Ваше сочувствие». Вода в ванне покраснела от крови; бумага залита кровью, на полу лежит большой окровавленный кухонный нож. На жалком дощатом ящике, который служил рабочим столом неутомимому журналисту, можно прочесть: «Марату — Давид». Все эти детали историчны и правдивы, как роман Бальзака: вот она, драма, она живет во всем своем горестном ужасе; и благодаря необыкновенному напряжению гения, которое делает эту картину шедевром Давида и одной из величайших редкостей современного искусства, в ней нет ничего тривиального и низкого…» .