Добро и зло. О человеке и внешнем мире - Часть 6

Что касается рассматриваемой метафоры Гамлета, то она допускает иное истолкование, очень далекое от приводимых обычно суждений Монтеня об одиночестве и стоицизме. Прежде всего Гамлет не выражает никакого желания быть в ореховой скорлупе. Перевод М. Л. Лозинского «я бы мог замкнуться» неточно передает предположение Гамлета ”I could be bounded in a nutshell». В оригинале нет оттенка добровольности подобной «замкнутости». Скорее, смысл этих слов: «я бы мог быть заключен», «я бы мог быть замкнут». Гамлет не восхваляет одиночества, он всего лишь признает, что мудрец, чей разум способен овладеть бесконечным пространством, везде — король, даже отграниченный от внешнего мира и заключенный в ничтожно малом пространстве.

Реплика Гамлета начинается восклицанием «О боже!», свидетельствующим о горьком протесте Гамлета в ответ на подозрение, высказанное Розенкранцем, убежденным, что причина меланхолии принца — в его честолюбии, в том, что Дания слишком тесна для его духа. По-видимому, Гамлет хочет сказать, что сравнение Дании и всего мира с тюрьмой не связано с его личным положением в этом мире, что даже в скорлупе ореха его дух не чувствовал бы себя стесненным, а, напротив, он мог бы считать себя царем бесконечного пространства. Он отвергает объяснение его друзей-шпионов, подозревающих его в честолюбивых стремлениях.

Вторая часть реплики Гамлета — упоминание о том, что он видит «дурные сны» — должна быть истолкована как пояснение причин его скорби, о которой он говорит несколько позже, в известном монологе о мире и человеке. Здесь, в метафорической форме Шекспир как бы поясняет зрителям, что Гамлет испытывает глубокие страдания не потому, что у него отняли престол. Вряд ли можно говорить в данном случае о какой — то борьбе между стоическим спокойствием и земными страстями, достаточно связать образ «дурных снов» с подобным образом в монологе Гамлета «Быть или не быть»: страдания, порожденные в душе героя существованием зла в мире, приводят его к мысли о самоубийстве, но тут же возникает опасение, что после смерти он увидит сны, т. е. не избавится от страданий. Нет оснований видеть в метафоре «дурные сны» — символ личных слабостей или страстей; совершенно ясно, что речь идет о зле внешнего мира, которое является причиной его меланхолии.

В той же беседе с Гильденстерном и Розенкранцем Гамлет произносит монолог, который сопоставляют с «Опытами». Несмотря на стилистическое сходство и некоторые словесные параллели, вряд ли в данном случае следует говорить о согласии или расхождении идей Гамлета с мыслями Монтеня, ибо в словах Гамлета Шекспир передал типичное для многих античных, средневековых и ренессансных сочинений представление о двойственной природе мира и человека, т. е. о существовании добра и зла. Монолог этот в большинстве советских изданий приводится в переводе М. Л. Лозинского, но в полном собрании сочинений Шекспира в восьми томах перевод почему-то изменен в соответствии с текстом второго кварто 1604 г. таким образом, что получилась бессмыслица. Приводим верный перевод М. Л. Лозинского, принятый в других изданиях: «Последнее время — а почему, я и сам не знаю — я утратил всю свою веселость, забросил все привычные занятия; и, действительно, на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом; этот несравненнейший полог, воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая твердь, эта величественная кровля, выложенная золотым огнем — всё это кажется мне не чем иным, как мутным и чумным скоплением паров. Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как бесконечен способностью! В обличии и в движении — как выразителен и чудесен! В действии — как сходен с ангелом! В постижении — как сходен с божеством! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что для меня эта квинтэссенция праха? Из людей меня не радует ни один…».