Эмоциональный эффект трагедий

Хотя, как отмечалось, в пьесах Шекспира финал является часто своего рода судом, окончательная оценка не определяется одними лишь рациональными нравственными критериями. Не меньшее значение имеет эмоциональная вовлеченность зрителя в то, что происходит на сцене. И здесь воздействие искусства Шекспира не является прямолинейным.

Весьма просто обстоит с злодеями. Шекспир быстро дает зрителям понять дурную натуру этих людей. Правда, наряду с их злодейством он показывает также ум и энергию вершителей зла, но и это не располагает в их пользу, разве что возбуждает удивление и сожаление по поводу бесчеловечного использования таких качеств.

Сложнее обстоит в трагедиях с героями. Они не идеальные, а вполне реальные существа. К ним неприменимо определение «положительных героев», возникшее в морализирующей поэтике. Герои трагедий — люди, которым ничто человеческое не чуждо. Здоровая и естественная человечность в них необыкновенно сильна. Им не свойственны патологические отклонения. Но обстоятельства и их страсти ставят их в такие положения, когда они действуют вопреки человечности. Нормальные, казалось бы, люди проявляют безрассудность, жестокость, совершают роковые ошибки, приводящие к гибели других и их самих.

Отсутствие у Шекспира идеальных положительных героев не означает, что у него нет лиц, чья судьба заслуживает внимания и даже, более того, сострадания или, по меньшей мере, симпатии и сочувствия. Объективный и реальный характер трагедий Шекспира не требует от зрителя безоговорочного отождествления с героем и героиней. В этом отношении между ними есть несомненные различия: одни вызывают большее сочувствие, другие — меньшее. Персонажи Шекспира различаются по степени эмоциональной притягательности. Так, Юлий Цезарь эмоционально не притягателен и поэтому не ощущается как подлинный герой трагедии; хотя его и убивают, он не возбуждает сострадания. Эмоционально зритель вовлечен в судьбу Брута. То же надо сказать о Макбете, того момента, как он становится убийцей, он не может не вызывать осуждения. Но эмоционально зритель от начала до конца трагедии вовлечен в его судьбу, не отождествляя себя с ним. В наибольшей степени интеллигентный зритель склонен сопереживать с Гамлетом. Современники, вероятно, сочувствовали больше Гамлету-мстителю, мы— Гамлетумыслителю.

Шекспир отнюдь не строит трагедию на основе сопереживания публики и героя. Он вводит зрителей в душевный мир персонажей, заинтересовывает их судьбой, более того — стремится показать человечность самых страшных нарушителей нравственных законов, но нельзя сказать, что все трагедии стремятся вызвать сочувствие к героям. Макбет явно не может рассчитывать на симпатии зрителей. Но едва ли зритель отдаст свое сочувствие и Кориолану. С большей долен вероятия можем мы предположить, что сочувствие вызовет Лир, хотя отношение к нему не может не быть смешанным, — ведь он сам проявил неразумность, сделавшую его бессильным против старших дочерей. Можно ли сострадать Отелло, когда зрителю очевидно, что его ревность необоснованна и вызвана заблуждением? Никто из зрителей не может сочувствовать и тому, что Отелло решает чужими руками убить Кассио, а своими — Дездемону. Больше других как будто возбуждает сочувствие датский принц, но кто станет оправдывать его жестокое обращение с Офелией? Ослепленность Антония страстью, потеря им в решающие моменты мужественности также снижают симпатию к герою. Словом, полное отождествление зрителей с героями Шекспира едва ли возможно в нравственном отношении. Шекспир и не стремится к подобному эффекту, потому что это превратило бы его трагедии в субъективные и лирические. На самом деле трагедии Шекспира — объективны, и в этом их сила.