Драматические речи

Все драматические речи в пьесах Шекспира так или иначе служат развитию пьесы. Одни рассказом дополняют действие, другие образами выражают чувства. Но есть у Шекспира и драматические речи, которые выполняют непосредственную драматическую функцию, — речи, которые равны действию. Выше говорилось о таких речах, которые приводили к перемене мнения и чувств тех, к кому они были обращены (Ричард III и леди Анна, Марк Антоний и римляне). Но в этих сценах, несомненно насыщенных драматизмом, активна была лишь одна сторона, другая оставалась пассивной.

Таких сцен у Шекспира меньше, чем сцен, где обе стороны активны. Это —эпизоды драматической борьбы, в которой оружием является слово.

В хрониках таковы споры претендентов на власть, обличающих друг друга и заявляющих о своих правах. В одной из таких сцен Шекспир применил сценическую метафору: в саду Темпля враждующие срывают кто красную, кто белую розу, и образуются две партии.

Битва у Шекспира далеко не всегда осуществляется посредством поединка. Часто это спор и вызов одного полководца другому, воинственная перебранка, в которой каждая из сторон угрожает другой. Такие сцены не являются законченно драматическими. За ними следует настоящий бой или сообщение о том, что сражение произошло и закончилось победой одной из сторон.

Словесные стычки сопровождают также житейские конфликты, борьбу воли отца н детей, жен и мужей, кавалера и дамы.

В комедиях, естественно, такие поединки являются веселыми, принимают форму соревнования в остроумии. Значительная часть укрощения Катарины осуществляется Петруччо в словесных стычках. В «Бесплодных усилиях любви» большая часть действия сводится к турнирам острословия. В «Много шума из ничего» все встречи Бенедикта и Беатриче — словесные поединки.

Частая форма таких поединков — стихомифия, то есть обмен короткими ударными репликами размером в стихотворную строку. Он часто применяется в «Бесплодных усилиях любви», а также в «Ричарде III». Примером может послужить беседа между Ричардом и королевой Елизаветой (вдовой Эдуарда IV), к которой горбун обращается с просьбой отдать ему в жены дочь. Ричард надеется этим союзом упрочить свое положение.

Этот эффектный метод, популярный в драме, когда Шекспир начинал свой путь, затем стали воспринимать как искусственный, и Шекспир отказался впоследствии от слишком очевидного параллелизма стихомифии.

Надо сказать, что в творчестве Шекспира наблюдается такая закономерность. Вначале его чрезвычайно увлекала симметрия форм. Это проявлялось и в композиции действия, и в расстановке фигур, и в речах. Чем более зрелым становится мастерство Шекспира, тем чаще он отказывается от параллелизма и предпочитает ему асимметрию. Это проявляется как в композиции действия, так и во всем остальном, включая диалоги.

В ранних пьесах, например в хрониках, где споры и столкновения часты, каждая сторона высказывается многоречиво. Это можно заметить и в комедиях. Исключение составляют случаи стихомифии. Как правило, Шекспир перемежает длинные речи сравнительно краткими репликами.

Это, так сказать, ранняя манера. Зрелая такова, что на первый взгляд кажется, будто в чередовании речей нет никакого порядка и Шекспир отказался от какой бы то ни было системы: друг за другом следуют монолог, обмен длинными репликами, краткая речь, буквально одно слово. Насколько ранние пьесы легко обнаруживают структуру диалога, настолько в зрелых произведениях ее трудно даже заметить, отчего и возникло представление о бессистемности Шекспира, отсутствии у него каких-либо правил и норм драматической речи. Верно лишь то, что нет сковывающих норм, но мастерство Шекспира строится на совершенно определенных законах дозирования речей.

Приведу для начала комедийный пример. Обратимся к бесподобной сцене, когда Фальстаф и принц репетируют встречу Генри с отцом. Беру ту часть эпизода, где принц играет короля, а Фальстаф — принца.

Принц Генри

Ты божишься, скверный мальчишка? И ты еще смеешь смотреть мне в глаза? (Не упускайте из виду, что «мальчишка» — это Фальстаф. — А. А.) Злая воля совращает тебя с пути истинного, тобою овладел бес в образе толстого старика: приятель твой — ходячая бочка. Зачем ты водишь компанию с этой кучей мусора, с этим ларем, полным всяких мерзостей, с этой разбухшей водянкой, с этим пузатым бочонком хереса, с этим мешком, набитым требухой, с этим не выпотрошенным зажаренным быком, с этим почтенным Пороком, с этим седым Безбожием, с этим старым наглецом, с этим престарелым Тщеславием? На что он еще годен? Наливать и тянуть херес. В чем опрятен и ловок? Только в разрезании и пожирании каплунов. В чем проворен? Только в плутовстве. В чем достоин презрения? Решительно во всем. В чем заслуживает похвал? Ни в чем.

Фальстаф

Благоволите, ваше величество, высказаться яснее: о ком вы говорите, государь?

На длинную речь дается краткий ответ—таков этот простой, казалось бы, прием. Такова лишь внешняя сторона приема. Сущность в данном случае состоит в том, что краткий ответ Фальстафа парализует весь эффект речи принца. Якобы от имени короля, принц обрушивает на Фальстафа град оскорблений одно другого хуже. Всем очевидно, что если принц и утрирует недостатки Фальстафа, то, в сущности, он говорит истину. С его стороны, конечно, очень ловко прикрыться тем, что он говорит будто бы не свое мнение, а мнение короля. И Фальстаф это понимает. Своим ответом он уничтожает принца. Он как бы говорит: будь ты настоящим другом, тебе бы даже в голову не пришло сказать обо мне такое. Настоящий Гарри, благородный Гарри, которого я люблю, пе узнал бы в этом портрете меня.

Вместе с тем ответ Фальстафа посрамляет острословие принца: ты способен только на ругательства, и вы, прочие, Пойнс, Бардольф, тоже можете оценить лишь такой, с позволения сказать, юмор. А вот что могу я. Попробуйте превзойти меня в остроумии!

Речи обретают драматизм в той мере, в какой слова соотносятся с характером и ситуацией. Остроумие вне контекста действия, столь частое в комедиях, здесь сменяется высшей формой юмора в драме, который охватывает сущность характера, как это имеет место в приведенном эпизоде. Принц сказал правду о Фальстафе, но далеко не всю и не самую главную. Он охарактеризовал Фальстафа с внешней стороны. Своей репликой Фальстаф сказал то, чего нет в словах молодого Генри, — что Фальстаф умен и юмор его обаятелен. И как это сделано — одним лишь будто ничего не значащим вопросом!

Примеры такого же драматического наполнения речей мы находим во многих серьезных драмах. В «Гамлете» первая сцена при дворе построена на подобном приеме, распространенном на весь эпизод. Король Клавдий обращается с торжественной речью ко двору. Он чрезвычайно многословен. Важные слова так и льются из его уст. Он расточает улыбки, оказывает благоволение, ведет себя как миротворец.

Хоть нашего возлюбленного брата Свежа кончина…

Речь длится 32 строки. В ответ на нее послы, отправляемые в Норвегию, произносят одну фразу: «Здесь, как во всем, мы явим наше рвенье». И король обращается с новой речью, на этот раз к Лаэрту, спрашивая, чего тот желает, — этот простой вопрос обставлен так, что занимает 10 строк. Лаэрт излагает просьбу отпустить его во Францию — шесть строк. Королю хватает на этот раз двух строк, чтобы дать свое милостивое разрешение, и, наконец, одной, чтобы обратиться к Гамлету:

А ты, мой Гамлет, мой племянник милый?..

Гамлет отвечает про себя:

Племянник пусть, но уж никак не милый.

Король

Ты все еще окутан прежней тучей?

Гамлет

О нет, мне даже слишком много солнца.

Нетрудно заметить, что здесь Шекспир прибегнул к стихомифии. Но она не риторична, ибо непосредственно связана с действием и отражает взаимоотношения говорящих. В отличие от «Ричарда III», где Шекспир играл приемом стихомифии без чувства меры, в «Гамлете» тот же прием использован для краткого обмена реплик и звучит совершенно естественно.

Рамлет ограничивается кратким: «Да, участь всех». Тогда королева, думая, что она на пути к умиротворению Гамлета, спрашивает: что ему кажется столь необычным в смерти отца? И тут Гамлет взрывается:

Мне кажется? Нет, есть. Я не хочу Того, что кажется…

Он говорит на этот раз дольше (11 строк). Но так как Гамлет не задевает никого — ни мать, ни Клавдия, — а говорит только о себе, король, испугавшийся было слов Гамлета, снова выступает вперед и произносит речь в 30 строк, заканчивая просьбой к Гамлету остаться в Дании. Его поддерживает королева, и Гамлет отвечает опять кратко: «Сударыня, я вам во всем послушен». Король завершает беседу своим резюме, занимающим еще 8 строк.