Человек Шекспира

Особенно существенным является положение о соотношении души или разума и телесных функций в человеке. Разум — та духовная субстанция, которая приближает человека к богу и ангелам. Это — высшая способность человека. В идеале в нем должны гармонически сочетаться духовные и телесные способности. Один из гуморов особенно опасен для человека — кровь. Не подчиняясь разуму, она может увести человека с нормального жизненного пути, взыграть и разгорячить настолько, что разум окажется замутненным.

Идеальный человек, по определению Гамлета, — тот, чья кровь и разум так отрадно слиты.

Борьба разума и крови в человеке, как отражение борьбы добра и зла в его природе, проходит через трагедию «Отелло» в качестве одного из основных мотивов.

Отелло случалось в жизни подчиняться веленьям крови, в чем он признается сенату, когда его обвиняет Брабанцио, но благородный мавр перед небесами каялся «чистосердечно в согрешеньях крови». Отелло сумел подчинить кровь разуму, и именно такого Отелло полюбила Дездемона.

Яго тоже знает о том, что разум должен держать кровь в узде. Он поучает Родриго: «Если бы у весов нашей жизни не было чаши разума в противовес чувственности, то наша кровь и низменность нашей природы приводили бы нас к самым извращенным опытам. Но мы обладаем разумом, чтобы охлаждать паши неистовые порывы, наши плотские влечения, наши разнузданные страсти». Однако разум, в который верит Яго, — холоден, лишен теплоты душевных чувств и исключает любовь. Она для него — один из сорняков в саду жизни. Поэтому он презирает Родриго за то, что тот столько душевных сил отдает страсти. Любовь Отелло и Дездемоны он тоже считает горячкой крови и заверяет Родриго, что она быстро пройдет. Он повторяет эту мысль и на Кипре: «Когда кровь утомится игрой», — утешает он Родриго, — Дездемона пресытится Отелло.

Яго, конечно, лжет ему, но для нас интересно наблюдать, как все время возникает тема крови и разума в человеке. Адский замысел Яго в том и состоит, чтобы нарушить равновесие, которое воспитал в себе Отелло. Ночная потасовка на Кипре, фактически спровоцированная Яго, почти приводит к тому результату, которого он добивается. Вышедший на шум Отелло разгневан на тех, кто затеял драку:

Видит небо, кровь во мне Готова свергнуть власть разумной воли, II страсть, темня рассудок, начинает Брать верх.

Здесь очень точно в терминологии эпохи описан душевный процесс, который мы будем наблюдать в драматических эпизодах превращения Отелло из разумного существа в слепца, одержимого страстью ревности. На этот раз Отелло удается совладать с собой. Но кровь возьмет верх над разумом, когда Яго возбудит его ревность. Стоило Яго растравить душу Отелло и уверить его, что Дездемона передарила Кассио платок, который он ей дал, как Отелло уже вне себя, и у него вырывается крик: «О кровь, кровь, кровь!» (III, 3, 451). Она уже затемнила его разум.

Это замечает и Лодовико, прибывший на Кипр, чтобы отозвать Отелло. Увидев, как мавр оскорбил Дездемону, ударив ее, уполномоченный сената и родственник Дездемоны крайне поражен. Он спрашивает Яго:

Ужели это — благородным Мавр, Столь чтимый всем сенатом? Это — тот, Кто не подвержен страсти?

Яго с притворной скорбью признает: «Он очень изменился», «он не тот, кем должен быть». Лодовико высказывает предположение, что Отелло могло расстроить снятие его с поста главнокомандующего на Кипре: «Или письмо в нем распалило кровь?» (IV, 1, 286). Он тоже видит, что кровь возобладала над разумом Отелло, хотя истинной причины этого не знает.

Отелло поверил в измену Дездемоны. Он считает, что в ней взыграла кровь и сладострастие затмило разум, побудив осквернить их брачное ложе. Решив мстить за это, он именно в таких словах и выражает свое намерение— дословно: «твое ложе, запятнанное похотью, я запятнаю твоей похотливой кровью». Впрочем, в последний миг он меняет решение:

Эту кровь я нс пролью, Не раню эту кожу ярче снега.

Когда Брут в нерешительности, не знает, остаться ли верным Цезарю или примкнуть к заговорщикам, он говорит о своем душевном состоянии, пользуясь сравнением, которое Шекспир впоследствии в более развитой форме вложит в уста Менения Агриппы:

Наш разум и все члены спорят, Собравшись на совет, и человек Похож на маленькое государство, Где вспыхнуло междоусобие.

В человеческом существе действует тот же закон старшинства, который распространен во всем мире. Вспомним слова Улисса:

Когда закона мы нарушим меру, Возникнет хаос.

Еще один круг понятий важен для постижения того, как выражается в пьесах Шекспира характер человека.

От древних греков было унаследовано учение о том, что мир состоит из четырех элементов — земли, воды, воздуха, огня. Их значение определялось согласно степени их телесности. Самым низким элементом считалась земля, самым высшим — огонь. Распространенным было соответствие между этими элементами и человеческим существом. Тело его приравнивалось к земле, кровь — к воде, дыхание равнозначно воздуху, а самая высокая часть человека, его духовная субстанция, наиболее близкая к божественности, уподоблялась огню.

Гармония человеческой личности выражается в том, что все стихии в ней расположены именно в том старшинстве, которое предписано законом природы, — земля и вода подчиняются воздуху и огню, то есть тело и кровь подвластны духу и разуму. В этом состоит идеал человека, и именно его имеет в виду Марк Антоний, говоря о Бруте после его смерти:

Прекрасна жизнь его, и все стихии Так в нем соединились, что природа Могла б сказать: «Он человеком был!Когда Яго уверял, что Дездемона доступна, он утверждал, что кровь в ней сильнее разума. Заметим: так говорил поручик, обращаясь к Родриго, и мы знаем, что злодеи у Шекспира ради своих целей не останавливаются перед тем, чтобы оклеветать хороших людей. Но наедине с собой они дают им справедливую оценку. Так происходит и с Яго. Уговорив Кассио обратиться за помощью к Дездемоне и отослав его, Яго размышляет, удастся ли это, и приходит к выводу — удастся, потому что она готова поддержать любое честное ходатайство, она, по его словам, «такого же благотворного склада, как свободные стихии», то есть как воздух и огонь. Это высшая оценка человеческих достоинств; мы знаем, что, сказанная наедине и обращенная к публике, такая характеристика соответствует истине.

Понятия средневековой «психологии» и «физиологии», унаследованные Шекспиром, здесь затронуты крайне бегло. Он пользуется ими обильно. Но если термины Шекспира были средневековыми, чувства и характеры его героев соответствовали самым новейшим явлениям жизни. Душевные противоречия совсем не средневекового характера выражались еще в старых словах, но сущность характеров, поданных отчасти в таких понятиях, была ренессансной, более того — общечеловеческой и для последующих веков. С течением времени отжили наивные понятия древности, их стали воспринимать как поэтические условности, а часто и вовсе перестали замечать, и характеры Шекспира предстали перед нами в своем ренессансном величии, без средневековых довесок. Но, стремясь постигнуть творчество Шекспира в его подлинном виде, мы не можем отвлечься и от формы, ибо новое содержание рождалось в ее рамках, хотя и переросло их.