Бодлер о критике

Еще дальше пошел Бодлер в следующей сентенции, высказанной в 1846 году — почти накануне 1848 года: «Что касается критики в собственном смысле,— я надеюсь, что философы поймут то, что я скажу: чтобы быть справедливой, т.е., чтобы оправдывать свое существование, критика должна быть партийной, страстной, политической, т.е. сделанной с исключительной точки зрения, но такой точки зрения, которая открывает самые широкие горизонты».

И это положение Бодлера решительно выводило передовую реалистическую живопись, защитником которой он был, из-под опеки и цензуры официального Салона и освобождало ее от обязанности сколько-нибудь считаться с мнимо всеобъемлющими догмами реакционного академизма, всецело господствовавшего и в суждениях жюри Салона, и в ходячих мнениях «добрых буржуа» Июльской монархии, а потом и Второй Империи, и Третьей республики…

Бодлер принял участие в революции 1848 года, и в июньском восстании этого года, и в открыто политической борьбе против установления ненавистного ему режима Второй империи. И хотя эта ненависть не нашла у него другой формы, кроме анархического бунтарства, а это в свой черед привело к величайшему душевному разладу, когда революция 1848 года была раздавлена,— все же даже и самые для него тяжелые 1852—1857 годы Бодлер продолжал писать: так, в 1853 году он посвятил яркую статью художественному воображению детей («Мораль игрушки» ); в 1855 году откликнулся на Всемирную выставку и в этой статье, в основном посвященной Энгру и Делакруа, благожелательно отозвался о Курбе (с которым уже раньше был связан дружбой); к тому же году относится первая из статей на тему о гротеске и сатире в искусстве («О сущности смеха и вообще о комическом в пластических искусствах» ). Но все же самые значительные высказывания об искусстве, относящиеся к этому времени, заключены не в художественно-критических статьях, а в стихах и статьях о литературе.

Так, в статье «Языческая школа» (1852), направленной против «Парнасской» группы поэтов, Бодлер резко отвергает попытки отдалить

искусство от жизни, называя теорию «искусства для искусства» «ребяческой» теорией и «прискорбной манией, пытающейся сделать из человека инертное существо, а из писателя — курильщика опиума». Правда, уже в ближайшие годы, под впечатлением беспредельного опошления идеи «искусства для жизни» разными буржуазными писателями, вроде Дюмасына, Бодлер стал находить преимущества даже в теории «искусства для искусства», по крайней мере хотя бы уводившей от глупой и безобразной буржуазной действительности; впрочем, очень скоро собственный судебный процесс 1857 года сразу освободил его от какихлибо снисхождений к теории «искусства для искусства». В первом издании поэтического сборника «Цветы зла» (1857 ) очень много умных и тонких мыслей об искусстве, о роли художника, о его месте в жизни и т. д., а также и о разных больших художниках прошлого и настоящего: достаточно напомнить знаменитое стихотворение «Маяки» с его величественной и пламенной хвалой художникам, не принимавшим дурной действительности,— Леонардо, Рембрандту, Микеланджело, Ватто, Гойе, Делакруа; или великолепные стихи «К портрету Оноре Домье», где дана совершенно необычная для того времени и очень глубокая характеристика искусства Домье, из глубочайшей любви к людям убивающего насмешкой все дурное и низкое.

После того как суд над книгой «Цветы зла» вернул Бодлера из состояния депрессии к активной борьбе против его извечного врага — буржуазии, его статьи об искусстве снова обрели гневную силу и остроту мысли. Среди них особенно важны и значительны статья «Некоторые французские карикатуристы» (1857—1858) и большая биография Делакруа — «Творчество и жизнь Эжена Делакруа» (1863), посвященная памяти только что умершего великого художника; очень много интересного заключает и статья «Салон 1859 года». В статье о французских карикатуристах Бодлер высказывает новые и важные мысли об искусстве сатиры, раскрывая его общественный и политический смысл; естественно, что центральное место здесь занимает восхищенная характеристика Домье и, в частности, утверждение высоких достоинств его политической карикатуры. Бодлер уже давно знал и любил Домье; уже в первой своей статье об искусстве,— статье, посвященной Салону 1845 года,— он сказал удивительные для ушей тогдашних буржуа слова: «Мы знаем в Париже лишь двух человек, которые рисуют так же хорошо, как г. Делакруа, один в аналогичной манере, другой противоположным методом. Один это г. Домье, карикатурист; другой — г. Энгр, великий живописец, хитрый поклонник Рафаэля».

Нужна была, конечно, большая смелость, чтобы в те времена так бесцеремонно поставить рядом знаменитого художника, окруженного непрестанным славословием критиков, и журнального карикатуриста, которого хотя и знали и боялись, но, собственно, даже и не считали художником, уж особенно те, в кого попадали его стрелы. Во всех позднейших статьях об искусстве сатиры Бодлер еще более убежденно ставит Домье в ряд величайших художников Франции, следуя в этом Бальзаку и некоторым другим проницательным людям, но в общем на пятьдесят лет предвосхищая мнение ученых историков искусства в такой оценке Домье. То, что Бодлер судил столь безошибочно,— это его замечательное качество, но еще важнее то, что он все свое мастерство писателя и зоркость критика отдал большому реалистическому искусству XIX века, его величайшим и в то время чаще всего совсем непризнанным мастерам.