Человечество — никчемный муравейник?

Горе неразумным мудрецам новейших времен, которые из-за внутреннего убожества и болезни духа рассматривают человечество как никчемный муравейник и, видя, сколь кратки и преходящи многие тысячи жизней, кишащие на этой земле, предаются ленивой, мрачной печали или дерзновенному отчаянию, считая, что достигли высшей цели, когда своевольно пытаются раздавить свою жизнь, как пустую шелуху. Тот, кто подобным образом презирает жизнь, презирает всякую добродетель и совершенство, которые доступны человеку и которые мы нигде более не можем ни проявить, ни познать, как только в жизни. — Большая разница — презирать ли само ремесло или всего лишь скромно оценивать свой труд в нем, ремесло же любить и заниматься им словно бы для собственного удовольствия.

Поистине, все мы всего лишь капельки в океане, поистине, все мы, кружась в кишащем хороводе, после краткого мига бытия попадаем в объятия смерти; однако же наш дух преодолевает узкие пределы, ибо в нем живут безымянные, непонятные нам самим силы, которым дано переносить в короткий промежуток между рождением и могилой небо и землю, время и вечность. — Наша жизнь — легкий мост, перекинутый из одной темной страны в другую: но пока мы идем по нему, мы видим отраженным в воде весь небесный свод.

Однако же в Германии наших предков — ибо преимущественно на тихом, серьезном характере наших соотечественников основано это описание — люди при всей своей веселости возводили башню жизни из поставленных друг на друга часов и дней неспешно, набожно и серьезно; и кто из людей тех времен может показать нам более прекрасную и достойную картину, чем художники, жившие тогда? Ибо их искусство — которым они занимались не по-дилетантски и со скуки (как бывает теперь), а с прилежным усердием, точно ремеслом, — было для них, по-видимому, хотя они того и не сознавали, таинственным смыслом их жизни. Скажу более — искусство и жизнь сплавлялись для них воедино, и в этом задушевном, укрепляющем единении еще более твердым и уверенным шагом проходили они сквозь зыбкий мир.

Спокойно и скромно, в тишине, не мудрствуя, они писали или ваяли фигуры людей и правдиво придавали им тот же характер, который являл собой таинственный и удивительный живой оригинал; и так же ваяли они свою жизнь, следуя заповедям нашей святой веры. И они совсем не задумывались над тем, для чего тело человеческое имеет такую, а не какую-либо иную форму или с какой целью они копируют его, и также не приходило им на ум спросить, зачем существует религия или для какого предназначения созданы они сами.

Ничто не вызывало у них сомнения или недоумения; они совершали свои действия, как это казалось им естественным и необходимым, и совершенно непроизвольно составляли время своей жизни из одних лишь правильных, закономерных поступков так же, как на своих картинах они правильно соединяли между собой нужные кости и мускулы, коль скоро именно из них построено человеческое тело.

Как радуется мое сердце, когда сосредоточенной мыслью я созерцаю этих верных тружеников в искусстве и в жизни, которых породила немецкая старина и прежде всего благодатный шестнадцатый век. Я поясню общую картину, которую набросал выше, некоторыми отдельными чертами из истории моего любимого Альбрехта Дюрера и его отца, золотых дел мастера Альбрехта Дюрера Старшего. Ибо хотя эти мелкие черты сами по себе могут показаться незначительными, я все же полагаю, что после сказанного мной будет понятен их смысл и истинное значение.