Цепь бытия в пьесах
В речах персонажей Шекспира отражаются понятия, связанные с великой цепью бытия. Многое, что не знающим этой системы кажется игрой поэтической фантазии, на самом деле — образы, подсказанные всем строем этой всеобъемлющей концепции мира.
Монарх, занимающий высшее положение среди людей, по понятиям, которым следовал Шекспир, мог быть сравниваем только с теми явлениями, которые в своей сфере занимали такое же царственное положение. Естественно поэтому, что король сравнивается с самым большим светилом солнечной системы. Когда Болингброк поднимает мятеж против Ричарда II, он, хотя в его руках сила, помнит, что король выше. Говоря метафорически об их предстоящей встрече, он очень точно пользуется соответствиями из цепи бытия и ставит себя ниже Ричарда II:
Предвижу я, что будет наша встреча Как встреча двух враждующих стихий, Огня с водой, когда их столкиовеиье, Рождая гром, рвет в клочья небеса. Пускай он — молния, тогда я — туча; Ярится он, а я прольюсь дождем…
И сразу же после этого сравнения Болингброк уподобляет короля солнцу:
Смотрите, вот и сам король! Подобен
OEI покрасневшему от гнева солнцу,
Когда оно выходит в небеса
Через врата востока огневые
И ВИДИТ вдруг завистливые тучи,
Которые ему сиять мешают
И омрачают триумфальный путь.
Слова Болингброка, кстати сказать, выражают не его личное отношение к королю, против которого он восстал, а общепринятый взгляд на персону монарха.
На сайте www.octava.com.ua вы можете купить цифровое пианино по самым низким ценам. Доставка товара осуществляется по всей Украине.
В другой пьесе к тому же Ричарду применено иное сравнение: он назван «сладостной розой». В наше время этого никогда бы не сказали о мужчине, но если мы вспомним, что согласно рангам в цепи бытия роза была царицей цветов, то сравнение станет понятным. Так же естественно, что Болингброка, в противоположность Ричарду — розе, называют одним из самых низких растений. Вельможи жалуются:
Низвергли Ричарда — прости, господь! — И, вырвав с корнем сладостную розу, Терн, язву Болингброка посадили…
Заметим также, что Офелия называет Гамлета «надеждой и розой прекрасного государства» (The expectancy and rose of the fair state). Ни один переводчик не решился сохранить «розу», обычно ее заменяют «цветом», цветком вообще (см. переводы М.Лозинского, Б. Пастернака).
Когда Ричард сам отдал корону Болингброку, их положение переменилось, свергнутый король говорит:
О, если б я был шуточный король, Из снега слепленный, и мог растаять, Растечься мог под солнцем Болингброка!
Взывая к стихиям, чтобы они крушили все подряд, и призывая молнию на свою голову, Лир, по воле поэта, не забывает, что не всякой молнии подобает ударять в голову короля, а только такой, которая «расщепляет дубы», потому, что дуб — король среди деревьев. И если у Ричарда II «орлиный взор», то королю и положено иметь глаза только такие, как у царя птиц.
В первой части «Генри IV» разбросаны всевозможные сравнения того же рода. Один из мятежных лордов так описывает короля и принцев, выступивших, чтобы подавить бунтовщиков:
В роскошных шлемах, в пышном блеске лат,
Слетаясь вместе, как орлы с купанья,
Они сверкали золотом кольчуг,
Как воинство небес в иконостасах,
И были молоды, как месяц май,
И горячи, как середина лета.
Они резвились в преизбытке сил.
Хотспер, восставая на короля, сравнивает мятеж с «.охотой на льва». Сам он, мечтая о славе, не помышляет о том, чтобы стать королем. Его амбиция поскромнее, но достаточна велика, как это явствует из его знаменитой речи:
Клянусь душой, мне было б нипочем До лика бледного луны допрыгнуть, Чтоб яркой чести там добыть…
Как видим, он не посягает на солнце, с него достаточно более скромного светила — луны. Всем строем образов подчеркивается героический характер его личности. «Престола он достойнее, чем ты»,— говорит Генри IV своему сыну, собутыльнику Фальстафа. Хотспер «не отступит перед оскаленною пастью льва», пусть он молод, все же он «Марс в пеленках».
История принца Генри, будущего победителя при Азинкуре, раскрыта Шекспиром не только в комических и драматических сценах, она подкреплена образами цепи бытия, подчеркивающими то, что наглядно изображено в действии. Генри IV выговаривает сыну, недовольный, что он проводит время в неподобающем обществе, якшаясь со всяким сбродом:
Право, я не знаю, Наверно, я так бога прогневил, Что он мне превращает в наказанье Родного сына, собственную плоть? Меня ты убеждаешь с каждым шагом, Что избран для меня таким бичом. Иначе как понять, скажи на милость, Твой образ жизни, низменный разгул И эту неразборчивость во вкусах? Скажи мне, как все это примирить С твоей высокой королевской кровью?
Эту же мысль в полном соответствии с понятиями цепи бытия выражает Фальстаф в пародийной сцене, когда он играет роль короля и попрекает принца: «Если ты мой сын и надежда Англии, то почему ты так безнадежно опустился? Может ли благодатное небесное светило стать бродягой и лакомиться придорожной ежевикой?». Еще раз пользуется Фальстаф образами цепи бытия для оправдания. Фальстаф проявил трусость и убежал, когда на него напали переодетые принц и Пойнс. Чтобы отвести обвинение в трусости, толстый рыцарь врет: «Скажите сами, господа, мог ли я броситься с оружием на наследника престола? А вдруг я убил бы его? Ты знаешь, Гарри, я храбр, как Геркулес. Ничто не может остановить меня, когда я разойдусь. Кроме инстинкта. Лев чутьем всегда узнает настоящего принца и никогда не тронет его, вы подумайте? О, инстинкт — великая вещь! Сегодня я сробел, потому что инстинкт остановил меня. Я горжусь этим вдвойне. Горжусь тем, что львиный нюх не обманул меня, горжусь тем, что твоя королевская кровь не осталась неузнанной».
Наконец, сам принц тоже помнит, какое место он занимает в цепи бытия. Ему понятно, что он унижает себя обществом трактирных забулдыг, но, где бы он ни был, он всегда остается царственным лицом; хотя сейчас царственность его скрыта, в нужный момент она обнаружится:
Я всем вам знаю цену, но пока — Потворщик первый вашим безобразьяи, Мне в этом солнце подает пример. Оно дает себя туманить тучам, Чтоб после тем сильнее ослепить Своим внезапным выходом из мрака.
Макбет описывает окровавленный труп короля:
Дункан лежал пред нами, И расшивала золотая кровь Серебряную кожу…
Только самые благородные металлы достойны служить поэту для изображения мертвого монарха.
Похожие статьи: