Болезни Шекспира - Часть 3

«Король Лир» присоединяется к «Тимону Афинскому» в демонстрации гнева против неблагодарности. Безумный Лир, посреди болотистой местности, поросшей вереском, видит в сексе символ ада, который он призывает на весь мир:

И так все женщины наперечет:
Наполовину — как бы божьи твари,
Наполовину же — потемки, ад,
Кентавры, серный пламень преисподней,
Ожоги, немощь, пагуба, конец!

Всегда опасно переносить на автора переживания его героев, но и Лир, и Тимон выходят за пределы одной только драматической необходимости, называя женщин источником деградации и болезни. Похоже, сам Шекспир страдает безумием, и хотя можно предположить, что он охвачен временным психозом, в котором мир представляется адом неблагодарности, лицемерия, коррупции в государственном аппарате, постоянно возникающий образ все же — гнев и стыд за жалкую зависимость от сексуальной страсти с ее разрушительными последствиями. И мужчина не в силах бороться с вожделением и предотвратить его последствия. Это говорит сам поэт, а не один из его героев. То, что ограничено четырнадцатью строками сонета, прорывается, как гной или лава, в тех двух трагедиях.

Бритва Оккама одноразовая, повторное употребление, без острой необходимости, запрещено; это хороший инструмент для художественного произведения, когда число героев должно быть строго ограничено, но в реальной жизни людей не меньше, чем волос на голове, и волосы все время растут. Я хочу сказать, что соблазнительно ассоциировать пессимизм и навязчивую идею Шекспира относительно сексуальных излишеств и болезни с одним особым лицом — Смуглой леди. Но если верно, что Уильям Шекспир не раз испытывал жгучее вожделение, то весьма возможно, что его ошибка была не единственной фиксацией его неразборчивости. Он любил не разумно, но слишком часто. И мы находим в трагедиях этого периода не только очень Смуглую леди, но Смуглого мужчину, как будто Шекспира заинтересовали эмоции и поведение не европейца, а уроженца Северной Африки. Клеопатра — законченная персонификация сексуального обаяния, и все последующие подражания ей, как сказали бы, намного хуже, чем венерическая болезнь, французская чума. (Какая насмешка, что волей случая Джироламо Фракасторо, который придумал название «Сифилис» — имя заболевшего пастуха в поэтической лекции о болезни, — был врачом из вечного города любовников, Вероны. Шекспиру, вероятно, был известен этот факт.) Последствиями являются множество смертей и падение империи. Но на этот раз Шекспир на стороне страсти, и ад является чем-то отдаленным и абстрактным, не выраженным в шанкре и парше.

«Отелло», трагедия Темнокожего мужчины, кажется, является самой ранней из великих после-гамлетовских трагедий с мрачным видением мира, и, возможно, она сочинена еще при жизни Елизаветы. Первое зафиксированное представление ее — 1604 год, но какие-то странные отрывки встречаются в испорченном кварто «Гамлета», пиратски напечатанном в 1603 году. И еще: имя Яго — испанское (итальянская форма была бы Джакомо), он олицетворяет грязное предательство, присущее нации, которая все еще оставалась врагом, и, более того, английский эквивалент этого имени Джеймс. Было бы бестактно в самом начале правления наградить макиавеллиевского злодея тем же именем, что носит король. Особенно интересен для нас сейчас, как ни стыдно в этом сознаться, тот факт, что черный человек мог быть приемлем для публики, склонной к ксенофобии, в качестве великого полководца. Цвет кожи Отелло не являлся признаком рабской униженности. В те дни встречались занимавшие высокое положение негры (или мавры — маврами называли всех темнокожих мужчин), вроде того же Антонио Мануэля де Вунда, который был посланником короля Конго при Святейшем престоле. Чернокожий христианин или даже язычник был намного предпочтительнее светлокожего мусульманина, и именно против мусульман с более светлой кожей, чем его собственная, ведет Отелло венецианскую армию.