Болезни Шекспира - Часть 4

Отелло, конечно, самый симпатичный из героев поздних трагедий, а его первым зрителям он казался намного симпатичнее, чем может показаться нам. Та публика увидела бы в нем мужчину, наделенного жгучим темпераментом его расы, доведенного до крайности ревностью, и не одним только Яго. Дездемона, как решили бы елизаветинцы и современники Якова I, не была так безоблачно невинна, как Офелия. Она была венецианкой, а всех венецианских женщин считали куртизанками; ей очень хотелось видеть Отелло своим мужем, и ее неверие в Бога в заключительной сцене было бы нелегко извинить. Ее поведение как замужней женщины могло бы показаться хоть и любезным, но слишком свободным.

Однако нам, наверное, не хватает простоты, чтобы принять, не будучи заподозренными в неверии, то мучительное воздействие, которое действие пьесы оказывало на тогдашнюю публику: они видели в пьесе разрушительное воздействие олицетворения чистого зла на характер чрезвычайно доброжелательный и благородный.

Эта мысль лежит в основе «Макбета», хотя, когда Шекспир писал эту пьесу, он обезличил зло и использовал одно из увлечений короля — колдовство. Джеймс интересовался этим вопросом и даже написал небольшой трактат о нем — «Демонология». В Англии король, возможно, более терпимо относился к старухам, у которых в доме не было живой души, кроме черных котов, или к тем, которые имели множество бородавок, напоминавших соски, чтобы кормить домашних духов. В бытность свою шотландским королем он преследовал их беспощадно. Англия была цивилизованной страной, и его трону здесь не угрожала опасность. Шотландия была полудикой, и там он часто подвергался опасности, а опасность могла таиться в сверхъестественных силах, равно как и в земных. Пока Джеймс был только Джеймсом VI, он боялся ведьм, особенно после того, как в его руки попали доказательства того, что граф Босуэлл, третий, запятнанный кровью муж его матери, использовал колдовство с цареубийственной целью. Была найдена восковая фигурка с бумажкой: «Это король Джеймс Шестой, предназначенный к уничтожению по настоянию знатного господина, Фрэнсиса, графа Босуэлла». А еще был случай, когда Джеймс плыл в Данию: живых кошек привязали к разрубленным на части трупам и бросили в море, чтобы вызвать бурю. Дьявол гонялся за Джеймсом, и его неспособность одержать победу все больше убеждала короля, что он находится под покровительством Господа, как одно из самых дорогих для Него чад. «Il est un homme de Dieu!» — кричала расстроенная ведьма, обращаясь к дьяволу. Если кого-то и можно было уверить в этом, то только самого дьявола.

В Шотландии Джеймс сурово наказывал чиновников, которые уклонялись от точного исполнения наказания, уготованного осужденным ведьмам. Он присутствовал при их страшных пытках и мучительной смерти. Но в Англии он просто проводил научные изыскания о теологической природе колдовства, а также помогал перекрестному допросу подозреваемых. К концу жизни его вера в демонов как-то пошла на убыль: «Поначалу он стал безразличен, а потом и вовсе стал отрицать существование ведьм и дьяволов, называя это обманом и заблуждением» — так писал историк Томас Фуллер. Но его раннего интереса к этой теме оказалось достаточно, чтобы вызвать у мировых судей и скучающих селян желание бессмысленно преследовать невинных за их необычное поведение. В этом веке процветали суеверия. Для Шекспира колдовство было прекрасным драматургическим материалом, пригодным для включения в серьезную трагедию. Бену Джонсону оно пригодилось для придворных развлечений вроде «Маски ведьм», но целью серьезной комедии вроде «Алхимика» было облить презрением тех простаков, которые готовы поверить любому иррациональному чуду.

Сверхъестественный элемент «Макбета» дал Шекспиру возможность ввести немую сцену колдовства, возведя происхождение короля Джеймса к роду Банко. И раз уж он решил показывать чудеса, он добавил в том месте, где это никак не было связано с действием, небольшую каденцу о королевском могуществе, которое способно вылечить золотуху.