Поэзия географического пространства

Буря «создается» речами действующих лиц. Можно не сомневаться в том, что гром грохотал, пока входил Лир, и тут же смолкал, как только начинал извергать проклятия старый король. В современных театрах нередко звуковые эффекты грома и дождя заглушают речь Лира. Техника театра нашего времени вступает в борьбу с поэзией Шекспира. А сам Шекспир — пусть по бедности его театра! — полагался на свою поэзию и на то, что она создаст в сознании зрителей зрелище бури и человеческого гнева, которое он, художник, стремился выразить доступными ему средствами.

В других пьесах Шекспира применяются те же средства для обозначения места действия. Не стоит останавливаться на тех, которые лаконичны и имеют чисто информационное значение. Обратимся к тем случаям, когда Шекспир применяет свой поэтический дар для того, чтобы зрители почувствовали обстановку действия. И тогда рядом с поэтом всегда драматург, знающий, как надо> настраивать зрителей на определенный лад.

Начало «Сна в летнюю ночь» происходит при дворе Тезея, где решаются любовные тяжбы молодых героев и героинь. Недовольные их исходом, они решают покинуть город и уйти в лес.

Так настойчиво и неоднократно упоминается афинский лес. Когда, через один эпизод, появляются на сцепе Пэк и фея, их фантастические костюмы должны сказать зрителям, что перед ними лесные духи. Чтобы у зрителей не было сомнения, Пэк задает вопрос: «А, фея! Здравствуй! А куда твой путь?» И ответ звучит как песня:

Над холмами, над долами, Сквозь терновник, по кустам, Над водами, через пламя, Я блуждаю тут и там!

Далее все укрепляет первое впечатление: сказочные фигуры лесных эльфов, встречи юных героев и героинь в лесной чаще, сговор Оберона и Пэка о волшебном соке растения, — словом, самыми разными средствами — словесными и действенными — создается картина ночного леса, которая встает и перед читателем этих сцен.

Поэтический пейзаж, создаваемый Шекспиром, иногда обретает драматический характер, как в «Макбете». Зритель уже знает о честолюбии героя, о решимости леди Макбет пойти на все, лишь бы добиться короны. В это’ время король Дункан прибывает к замку своего полководца, у которого намерен погостить. Добродушный король доволен:

Стоит в приятном месте этот замок.. Здесь даже воздух нежит наши чувства — Так легок он и ласков.

Ему вторит Банко, который хорошо знает замок своего друга:

Летний гость, Стриж, обитатель храмовых карнизов, Ручается присутствием своим, Что небеса здесь миром дышат. В зданье Нет уголка иль выступа стены, Где б он не свил висячего жилища; А я заметил: стриж гнездиться любит Лишь там, где воздух чист.

Картина, нарисованная в речах Дункана и Банко, соответствует их умиротворенному настроению. Оба отдыхают после кровавых битв. Замок Макбета по видимости обещает им мир и покой. Но мы, зрители, уже знаем, что внешний вид жилища Макбета так же обманчив, как показное радушие Макбета и его жены. Она ведь велела ему:

Придать любезность взорам, жестам, речи, Цветком невинным выглядеть и быть Змеей под ним.

Можно подумать, что и замок своим приятным внешним видом «участвует» в коварном сговоре против короля.

Место и обстоятельства действия Шекспир иногда характеризовал не поэтическим описанием, а живым действием. Поведение персонажей на сцене и их речи помогали зрителю понять, где происходит данная сцена. Наиболее яркий образец этого мы находим у Шекспира в одной из его последних пьес — в «Буре». Она начинается со шторма на море, и первая сцена разыгрывается на палубе корабля. Как мы знаем, декораций на подмостках шекспировского театра не было. Текст фолио 1623 года гласит буквально: «Шум бури, слышен гром и молния». Тут же на сцену, конечно, не «входят», как сказано в тексте, а вбегают Капитан и Боцман.

Капитан Боцман!

Боцман Слушаю, капитан. Капитан

Зови команду наверх! Живей за дело, не то мы налетим на рифы. Скорей!.. Скорей! ..

(Уходит.) Входят матросы. Боцман

Эй, молодцы! .. Веселей, ребята, веселей! .. Живо! Убрать марсель!.. Слушай капитанский свисток! .. Ну, теперь, ветер, тебе просторно — дуй, пока не лопнешь.

Так до конца сцены — приказы команде, страхи пассажиров, брань. Потом «вбегают промокшие матросы» — такая наглядность была в возможностях труппы Шекспира. И, наконец, крики: «Мы погибли! Молитесь! Погибли!.. Спасите!.. Тонем!.. Тонем!.. Прощайте, жена и дети!.. Брат, прощай!.. Тонем! Тонем! Тонем!»

Написанная почти одними восклицаниями, сцена выглядит в чтении не очень убедительно. Но представим себе актеров в одеждах моряков, мечущихся по сцене (один из них, может быть, взбирается на столб, чтобы убрать парус с мачты), растерянных придворных в до^ рогих одеждах, развевающихся на бегу, — в действии все это покажется правдоподобным, во всяком случае, создаст иллюзию людей, попавших в бурю.

При помощи простого приема оповещения зрителей Шекспир расширял границы сценической площадки. Она теряла свой замкнутый и ограниченный характер, раздвигаясь до тех пределов, каких достигали мысль и активность человека. Шекспир все время расширяет пространство, перенося воображение зрителя в Рим, Афины, Египет, Сицилию, Верону, Богемию, Францию. И сама Англия обретает масштабы благодаря тому, что перед нами то Вестминстер, то Иорк, то Шотландия.

Шекспир любит географические названия и наполняет ими речи персонажей.

Шекспир ценит красивое звучание иноземных названии и строит на этом некоторые из звуковых эффектов своей поэзии. Пролог к «Троилу и Крессиде» содержит рассказ о том, как греческие корабли из Афин «во Фригию спешат», уже «достигли Тенодоса», «в долине Дардан» разбили лагерь. Перед ними высится город Приама с его шестью прославленными воротами: Дардан и Тимбрия, Гелия, Кетас, Троен, Антенорида (Пролог, 16).

В некоторых случаях Шекспир создавал из географических понятий сильные поэтические образы: например, в «Отелло» герой, желая выразить мысль о том, что, получив доказательства вины Дездемоны, он не остановится ни перед чем для осуществления мести, восклицает:

Как воды Понта,

Чей ледяной и мощный бег

Не ведает отливов, но несется

Сквозь Пропонтиду и сквозь Геллеспонт,

Так мой кровавый гнев, не озираясь

И не отхлынув к нежности, помчится,

Пока его не поглотит простор

Огромной мести.

Эта метафора вполне уместна именно в устах Отелло, человека, побывавшего в разных краях и много плававшего по морям. Но персонажи Шекспира вообще склонны к этому, потому что и автор, и зрители —люди эпохи расширения географических горизонтов и великих открытий, благодаря которым европейцы узнали весь земной шар.

Поэзия географического пространства составляет важную часть шекспировского взгляда на мир.