О церковной музыке
И эта святая муза говорит о небесных предметах не всегда одинаково, а, наоборот, видит как бы удовольствие в том, чтобы воспевать хвалу творцу разными способами, и я нахожу, что каждый из них, если правильно понять его смысл, утешителен для сердца.
Порой эта музыка льется в бодрых и веселых созвучиях, увлекаемая простыми и радостными, а также изысканными и изящными мелодиями во всевозможные приятные лабиринты благозвучия, и хвалит господа так, как делают дети, которые на дне рождения своего доброго отца произносят речь или разыгрывают драматическую сценку; и отец доволен, что они проявляют свою благодарность с детской непосредственной веселостью и одновременно как бы сдают экзамен в приобретенном ими умении и достигнутом искусстве. Или можно еще сказать, что этот род церковной музыки выражает характер тех людей, которые любят говорить о божьем величии в многих просветленных и изысканно подобранных словах, которые с улыбкой выражают свое удивление и радость от того, что творец настолько выше их самих.
Душа их не умеет возноситься ввысь иначе как весело и изящно; в своей наивности они не ведают для творца иного и лучшего языка хвалы и почитания, чем для благородного земного благодетеля, и они не испытывают смущения, когда легкомысленно переходят от мелких радостей и наслаждений жизни к мысли об отце всего сущего. Этот род церковной музыки встречается чаще всего и наиболее любим, и мне кажется, что он подлинно соответствует душам большинства людей.
Другой, более возвышенный род присущ лишь немногим избранным. В своем искусстве они не стремятся, подобно большинству, всего лишь составить из звуков по известным правилам многообразные приятные построения, и не эти построения—-их высшая цель; можно сказать, что они употребляют огромные массы звуков как удивительные краски, дабы с их помощью изобразить нашему слуху великое, возвышенное и божественное.— Они считают недостойным возносить хвалу творцу на маленьких порхающих крылышках мотыльков, они рассекают воздух широкими взмахами могучих орлиных крыльев.— Они не располагают звуки в образцовом порядке, как цветы на клумбах, в которых мы восхищаемся умелой рукой садовника; нет, они создают высокие горы и долины со священными пальмовыми рощами, при виде которых мы мысленно возносимся к господу.
Эта музыка льется сильными, медленными, гордыми созвучиями и тем раздвигает пределы нашей души и повергает ее в то напряжение, какое порождается в нас возвышенными мыслями, и сама порождает возвышенные мысли. Или она гремит, поддерживаемая голосами всего хора, бурно и мощно, как величественный гром в горах. — Эта музыка подобна тем людям, которых мысль о божьем всемогуществе переполняет столь чрезмерно, что они забывают о слабости смертных и имеют довольно дерзновения, дабы громким, гордым трубным гласом возвестить величие высочайшего на земле. В свободном упоении восторга они мнят, что поняли существо и величие божье до конца; они учат этому все народы и восхваляют господа тем, что со всей силой стремятся возвыситься до него и стать подобными ему.
Но бывают еще и иные — тихие, смиренные люди, вечно преданные покаянию; им представляется нечестивым говорить с богом мелодиями земной радости, им представляется дерзостью и гордыней постигать своим земным существом всю его славу: им не понятна веселость первых, а для дерзновенного взлета вторых у них не хватает мужества. Они всегда распростерты ниц, с молитвенно сложенными руками и опущенным взором, и прославляют господа лишь тем, что переполняют и питают свои чистые души постоянной мыслью о своей слабости и далекости от него и безнадежной тоской по блаженству чистых ангелов. Они создали старые церковные хоралы, которые звучат как вечное «Miserere mei Domine!»; их медленные, глубокие звуки тянутся подобно отягченным грехами пилигримам по глубоким долам.
Их покаянная муза долго упивается одинаковыми аккордами; лишь постепенно она решается перейти к соседним; но каждая новая смена аккордов, даже простейшая, в этом тяжелом, полновесном течении переворачивает всю нашу душу, и медленное шествие мощных звуков заставляет нас содрогаться от страха, наше сердце сжимается и исходит последним вздохом. Порой вступают горькие, сокрушающие сердце созвучия, при которых вся наша душа сжимается перед господом; но потом кристально-чистые, прозрачные звуки снова освобождают наше сердце от оков, и утешают, и просветляют наши души. Приближаясь к концу, ход песнопения становится еще медленнее, чем прежде, и, сдерживаемое, как со-вестью, глубокой основной мелодией, уничижение корчится в причудливых изгибах, и человек не может расстаться с прекрасным покаянием, пока наконец не выдохнет всю свою разрешенную от бремени душу в одном долгом, тихо замирающем вздохе.
Похожие статьи: