Любовница Шекспира - Часть 3

Ему представился удобный случай, когда некий человек по имени Тиноко сознался, что он вместе со своим сообщником, которого звали Феррата, был послан в Англию, чтобы убедить Лопеса работать в пользу Испании, и что Лопес, в знак своего согласия, принял от испанского короля очень ценное ювелирное изделие. Лопеса арестовали и допросили, но, тщательного изучив все его личные бумаги, не обнаружили ничего криминального. Теперь королева обвинила Эссекса в преступном намерении и в гневе отослала его прочь. Эссекс был в ярости и зиму 1593/94 года посвятил составлению судебного дела против Лопеса, настолько правдоподобного, чтобы генеральному атторнею пришлось принять меры. Лопесу было предъявлено обвинение в ратуше в конце февраля 1594 года, и судья, побуждаемый как антисемитскими предрассудками, так и действительными свидетельствами, нашел его виновным в заговоре против королевы. Лопес, а вместе с ним Тиноко и Феррата, были приговорены к повешению и четвертованию в Тайберне. С вынесением приговора возникла некоторая задержка: королева продолжала сомневаться в вине своей маленькой обезьянки, как она называла Лопеса, и грандиозное публичное развлечение с тройной кровавой бойней отложили до июня.

Можно представить мальчишеский восторг Саутгемптона, когда он узнал о победе лорда Эссекса над своей королевой и своим врагом, — восторг, который Шекспир, вероятно, нашел весьма безвкусным. Движущей силой всего этого дурно пахнувшего дела была не столько королева, сколько жажда личной мести. Жестокость казни усилил всеобщий смех, который поднялся в толпе, когда Лопес, с веревкой на шее, клялся перед ножом мясника, сверкающим на солнце, что он любил королеву столь же преданно, как Иисуса Христа, — двусмысленное заявление со стороны еврея. Эссекс и его приближенные, должно быть, присутствовали на казни. В тот прекрасный июньский день они стали свидетелями бойни, происходившей под одобрительный свист и улюлюканье граждан с жевавшими сладости детьми на плечах. Аттракцион закончился, и все разошлись по домам. Никто не сомневается, что Шекспира там не было. Но он воспользовался всеобщей неприязнью по отношению к евреям, написав пьесу, в которой еврей — негодяй, однако не предатель, а ростовщик. Варавва в «Мальтийском еврее» — макиавеллевское чудовище; Шейлок просто и в буквальном смысле хочет вырезать фунт мяса у неисправного должника.

Шейлок, вопреки принятому в шекспировское время обычаю, вместе с тем не лишен симпатичных черт, что вполне естественно для нашего века, но елизаветинская публика видела только толстоносого ростовщика в засаленном длинно-полом кафтанё из грубого сукна. По окончании судебного процесса Шейлок уходит спокойно, человек подавлен, он жалуется на плохое самочувствие и, униженный, исчезает со сцены. В конце пьесы он не забавляет, как Варавва, публику своими устрашающими проклятиями и вызывающим поведением. Он реален, и он более похож на Шекспира, чем Шекспир — на чопорных христиан той невыносимой и нетерпимой Венеции. Шекспир не считал позорным стремление зарабатывать деньги и не видел ничего плохого в повышенном интересе к ним, пока ему самому не приходилось отдавать их. Фунт мяса — это, конечно, чересчур, но чудовищность этого предложения как-то сходит на нет, если принять во внимание, что Шекспир работает на двух уровнях. Во-первых, поскольку в пьесе никто не умирает, ее нельзя считать трагедией, следовательно, она должна быть комедией, хотя в ней нет также и никакого смеха, а есть только странный привкус лирического антисемитизма. Во-вторых, в пьесе существует аллегорический уровень, и здесь символы более важны, чем характеры. Пьеса о плоти и золоте. Плоть живая и через музыку любви способна сделать прекрасным грязный покров гниения; золото мертво, но из него, как из личинки, развивается ненависть. Плоть нельзя взвесить на весах, как золото, и для любви, как выясняют поклонники Порции, нельзя установить стоимость, как если бы она была ценным металлом. Золото искупает свои грехи, когда оно материализуется в кольцо, символ брака, и само небо тогда готово щедро инкрустировать его золотой патиной. На повествовательном уровне пятый акт не нужен; на уровне символическом он дополняет поэтическую картину.