«Глобус» - Часть 4

Сейчас не было никакого фехтования, и Бербедж за умеренную плату снял зал и превратил его в театр, пригодный для труппы лорда-камергера. Но богатые съемщики прилегающих квартир упросили Тайный совет запретить играть там пьесы, и Совет был только счастлив прислушаться к их мнению. В этот момент, в октябре 1597 года, «слуги лорда-камергера» почувствовали вполне понятную незащищенность. Вдобавок, после смерти Джеймса Бербеджа, Джайлс Аллен сменил гнев на милость и возобновил переговоры об аренде земли, на которой стоял театр. Возможно, под влиянием профессионально убедительных доводов Дика Бербеджа он начал возлагать громадную надежду на актеров, однако его не удавалось уговорить изложить свои соображения на бумаге, он отказывался даже поставить свою подпись под новой арендой, которую охотно предлагали Дик и его брат Гилберт. Между тем, не имея никаких законных прав на аренду, «слуги» выехали из театра. К счастью, Джеймс Бербедж и Джон Брейн приобрели около десяти лет назад расположенное поблизости здание «Куртины», но никто не хотел думать о нем как об альтернативном доме. Здание нуждалось в ремонте и было лишено минимальных удобств.

Шекспир продвигался вперед с правлением Генриха IV, уверенный, что с трудом коронованный Болингброк свяжет воедино все события. Издание «Ричарда II» Уайза было готово к повторной печати; его читателям хотелось узнать продолжение истории. Это была длинная история, как считал Шекспир, и ее продолжительность не зависела от того, что делал король Генрих. Действительно, король Генрих намного меньше интересовал Уильяма Шекспира, чем его сын, принц Уэльский. Пытаясь как-то неохотно следовать моде, Шекспир окружил принца бандой шутников: Бардольф, Пистоль, Пойнс и толстяк по имени сэр Джон Олдкасл. Шекспир нашел этого героя в старой пьесе «слуг королевы» — «Славные победы Генриха V», но его герой имел исторического прототипа, лолларда (участника еретического движения), мученика, сожженного в правление Генриха V. Этот Олдкасл имел титул лорда Кобхема, и этот род еще существовал. Нынешний лорд Кобхем запротестовал, увидев одного из своих предков опозоренным: в театральной постановке это был толстяк, пьяница, трус и бесчестная личность. Герою следовало дать другое имя; он стал сэром Джоном Фальстафом.

Фон хроник — и части первой, и части второй — война, гражданская война, с мятежным Генри Перси, очень похожим на лорда Эссекса, очень много, подобно ему, рассуждавшим о своей чести. Но в пьесе постоянно звучит другой голос — голос Фальстафа, а Фальстафу нет никакого дела до чести. «Что же такое честь? Слово. Что же заключено в этом слове? Воздух. Хорош барыш! Кто обладает честью? Тот, кто умер в среду. А он чувствует ее? Нет. Слышит ее? Нет. Значит, честь неощутима? Для мертвого — неощутима. Но быть может, она будет жить среди живых? Нет. Почему? Злословие не допустит этого. Вот почему честь мне не нужна. Она не более как щит с гербом, который несут за гробом. Вот и весь сказ». Фальстаф, по меньшей мере, не тщеславен. Если предстоит война, он получит от нее все, что можно. В недавней экспедиции Эссекса в Глостершир были выявлены злоупотребления со стороны власть имущих, и именно в Глостершире Фальстаф и судья Шеллоу проводят набор рекрутов. Фальстаф отпускает Плесень и Бычка, взяв три фунта за пару. Реальные глостерширские капитаны оказались более жадными, чем этот: цена была — пять фунтов с каждого, кто хочет купить себе освобождение от военной службы.

Такому Фальстафу предстояло стать одним из самых любимых персонажей мировой литературы, что останется вечной загадкой для тех, кто ставит знак равенства между любовью и моральным совершенством. Но для тех, кто не видит никакой добродетели в войне, правительственной пропаганде, квасном патриотизме, тяжелом труде, педантичности и кто дорожит падшей человечностью, когда она обнаруживается в мошенничестве и острословии, здесь нет никакой тайны. Дух Фальстафа — великий столп цивилизации. Он исчезает, когда государство слишком могущественно и когда люди слишком заботятся о своей душе. Когда мы говорим о шекспировском духе, порой мы имеем в виду главным образом Фальстафа. Когда у Оруэлла в «1984-м» Уинстон Смит пробуждается с именем Шекспира на устах, его подсознание не взывает к патриотически настроенному оратору или защитнику наведения порядка и повиновения в государстве; оно погружается в шекспировско-фальстафовский народный дух, вспоминая остроумного, непочтительного зубоскала, издевающегося над политическими лозунгами, старого, глумящегося надо всем Силена. Сейчас такие личности, как Фальстаф, почти исчезли, и поскольку власть государства расширяется, то вскоре будет ликвидировано и то, что еще осталось. Мы дорожим Фальстафом, испытывая по отношению к нему неизбывную ностальгию.