«Глобус» - Часть 2

Тональность драмы изменилась. Человек больше не был потрескавшимся колоссом Марло; он превратился в жалкое существо, чью глупость следовало сурово осуждать ради его же собственного благополучия. Сатире предстояло сказать новое слово на театральных подмостках. Жизнь здесь и сейчас, а не в умершем Риме или далекой Вероне стала интересовать новых драматургов. Шекспир, хотя его признали гением, уже казался устаревшим, принадлежавшим к более ранней эпохе. В каком-то смысле так оно и было. Если он, Бербедж, Кемп и другие члены труппы лорда-камергера когда-нибудь бывали на спектаклях театра «Роза» в Банк-сайде, они видели, что делают «слуги лорда-адмирала». Джордж Чапмен в комедиях вроде «День забав и веселья» срывал там аплодисменты, показывая жизнь современного Лондона: ревнивых старых богачей с молоденькими женами, остроумных людей, окружавших двор, застенчивых меланхоликов. Термин «юмор» вошел в моду, и он не имел прямого отношения к комедии. Его заимствовали из так называемой механистической психологии, которой восхищались сатирики. Как это часто бывает, то, что преподносят как последнее завоевание нового времени, на поверку оказывается очень старомодным. Шекспир, чья психология не была механистической, оказался настолько современным, что новаторы не сумели разглядеть его новаторства.

Истоки теории темперамента заложены в античности. Как каждый предмет, считали древние, состоял из различных пропорций элементов — воздуха, земли, огня, воды, — так разум, вернее, характер составляли различные части основных флюидов, входящих в тело, они определяли природу владельца тела. Существовало четыре флюида, или темперамента, соответствующих четырем элементам: кровь, флегма, желчность, или желтая желчь, и меланхолия, или черная желчь. У сангвиника превалировала кровь, у флегматика — слизь, холерик, или злой, и меланхолик, или угнетенный, возникали в результате преобладания одной из двух желчей. Небольшое смешение этих элементов создавало другие характеры. В нормальном человеке должно было сохраняться равновесие наклонностей. Но новых авторов комедий интересовали необычные сочетания: солдат-холерик и судья-меланхолик в черной шапочке. «Комический персонаж», Гамлет, ссылается на это учение, когда говорит актерам, что он «тупой и вялодушный дурень»: «Ведь у меня и печень голубиная — нет желчи»; он своего рода драматическое ископаемое, созданное на псевдонаучном принципе, а не путем наблюдения — по способу Уильяма Шекспира — за реальным человеком.

Королем темпераментов был Бен Джонсон, он был на восемь лет моложе Шекспира и получил известность в 1597 году, в год так называемого «путешествия на остров» Эссекса. Джонсон заявил, что он знатного происхождения, хотя никогда не претендовал на герб. Он был главным, хотя и добродушным, насмешником над притязаниями Шекспира на дворянское звание и в одной из своих пьес наградил героя гербом с изображенной на нем головой борова и девизом «Не без горчицы». Его отец, говорил Бен, потерял свои земли при королеве Марии и затем принял церковный сан, умерев за месяц до рождения своего сына. Затем его мать вышла замуж за каменщика, и, хотя Бен посещал Вестминстерскую школу благодаря доброте другого человека, его заставили пойти в подмастерья, чтобы овладеть ремеслом отчима. Бен не желал класть кирпичи, поэтому стал солдатом и сражался в Нидерландах, где, по его словам, убил врага в поединке перед двумя лагерями, как в добрые старые времена, и объявил имущество умершего законной военной добычей. Его взяли актером в третьеразрядную гастролирующую труппу, Иеронимо в «Испанской трагедии» был его коронной ролью, но сейчас, в Лондоне, он писал пьесы для «слуг Пемброка», выступавших в «Лебеде».

В 1597 году он написал пьесу «Собачий остров» — животрепещущую сатиру, в которую внес свой вклад в виде двух актов Нэш, поэт, памфлетист, а также друг покойного Грина. Это была умная комедия по своей дерзкой обличительной направленности, но в то бурлящее страстями время неразумно было ставить пьесу, в которой так зло высмеивалась современная отечественная глупость. Тайный совет назвал ее бунтовщической и непотребной. Лорд-мэр Лондона пошел дальше и заклеймил все пьесы как порочные, непристойные, похотливые, бесстыдные, прививавшие публике под видом суровой критики все самое ужасное, что только есть в современной жизни. Он просил Совет закрыть все театры. Совет с готовностью одобрил это скромное требование. Он приказал уничтожить театры на обоих берегах реки. Это был благоговейно-вдохновенный указ, — указ о ликвидации елизаветинской драмы. Гнев актеров, которые тяжело переживали гибель своего ремесла, обрушился на этого проклятого каменщика.