Откровенно условная красота

Наиболее откровенно условная красота кабуки проявляется в танцевальных пьесах сёсагото. Танцы, как правило, аранжируются. Причем наиболее простым, можно сказать, приемом аранжировки является атэфури. Суть атэфури состоит в том, что, когда в песне упоминается, например, гора Фудзи, танцующие изображают ее движением рук, либо, когда поют о поднимающемся кверху дыме, руками изображают этот поднимающийся кверху дым. Надо сказать, что этого приема не любят. Есть в японском языке выражение «цукадзу ханарэдзу», которое говорит о необходимости обозначать все иносказательно. Дело в том, что прямое, непосредственное определение чуждо японскому пониманию красоты. В японской красоте особенно ценится настроение. Это проистекает из национального образа жизни. Единственное в своем роде восприятие жизни, характерное для страны, где употребляется тридцать видов местоимений, не может не оказать глубокого влияния на эстетические чувства и формы. Одной из важных форм, характерных для кабуки, является «митатэ», которая дает косвенное обозначение вещи или явления, вызывает

Своеобразное ощущение как бы двойной экспозиции. Она соответствует ощущению красоты, присущему понятиям перехода, аромата и звучания в «рэнга». Слово «сюко» (замысел, план) в кабуки является понятием, близким к композиции, но в то же время значительно отличается от него. В плане пьес кабуки главное внимание сосредоточено на выдумке, на эмоции. В результате организующая сила композиции всей пьесы в целом бывает крайне слабой, что является характерной особенностью японского театра. Специфика композиции в пьесах кабуки состоит в том, что в них применяется метод плоскостного изображения, и организующая сила композиции настолько слаба, что возникает даже сомнение: подходит ли к данному случаю основная западноевропейская теория о «драматических конфликтах».

Итак, пьесы кабуки определяются красотой детали, красотой перехода, эмоциональностью. Их форма носит музыкально-танцевальный характер. Отдельные блестки красоты, созданные благодаря сюко и беспорядочно разбросанные, создают изысканное произведение искусства. В нашем сознании мы их монтируем в единое целое. Однако этот монтаж осуществляет наш современный мозг. Простой же народ Эдо, породивший кабуки, несомненно, воспринимал все в том виде, в каком это ему показывали, без всякого монтажа. Когда теперь мы смотрим кабуки, вкладывая элемент разумности, мы настолько теряем восточный образ мышления, что даже перестаем, можно сказать, понимать кабуки.

Перескочив из эпохи феодализма к современности без какого-либо поступательного развития, мы стали спокойно воспринимать обе крайности, которые должны были бы абсолютно противоречить друг другу.