«Отелло» в драме Шекспира

«Отелло» обычно представляется той драмой Шекспира, в которой действие происходит в самой узкой — семейной— среде. Новейшая критика показала, что личная драма благородного мавра связана с судьбами венецианского государства, и это, конечно, имеет значение для нашего ощущения масштабности трагедии. Однако рамки произведения гораздо шире. Как обычно у Шекспира, и здесь вселенная не безучастна.

После драматической завязки, происшедшей в первом акте, действие переносится из Венеции на Кипр. Оно начинается с того, что комендант Кипра и горожане стоят на берегу, ожидая прибытия венецианского флота. Оказывается, на море — буря.

Монтаио

Такого ветра просто не запомню. У нас на укреплениях треск стоит. Воображаю, в море что творится! Какие брусья могут устоять, Когда валы величиною с гору! Небось крушений…

Второй горожанин

Этот шторм вполне Мог разнести турецкую эскадру. Попробуйтека стать на берегу. Он в пене весь, и бешенство прибоя Заносит брызги на небо, гася Медведицу с Полярною звездою. Я равной бури в жизни не видал.

Буря разнесла флот турок. Да и венецианцам, плывшим им навстречу, пришлось туго. Их соотечественники на Кипре в тревоге. Первым достиг гавани корабль, на котором плыли Дездемона и Яго, за ним причаливает корабль Кассио. Его первые слова — об Отелло, который еще в море:

Да будет небо Ему защитой. Он пропал вдали В разгаре бури, в грозную минуту.

От него же мы узнаем, что к Дездемоне стихия была благосклонна:

Морские волны, воющие ветры, Зубчатые утесы и пески, Коварные враги безвинных стругов, Как бы плененные красой, смиряли Свой дикий нрав и не мешали плыть Небесной Дездемоне.

Сойдя на берег, Отелло выражает радость, что буря миновала, не принеся беды ни Дездемоне, ни ему, ни Кипру, ни Венеции:

Такая тишь, — пусть будят штормы смерть, Пускай корабль взбирается на вал, Как на Олимп, чтоб тотчас рухнуть в бездну, Как с неба в ад…

Наше современное понимание трагедии подсказывает нам лишь то, что эта буря — одна из тех обычных опасностей, связанных с трудной жизнью Отелло, о которых он столько рассказывал в доме Бэ’абанцио. Дездемона приобщилась к этой жизни, и Отелло, встретив ее на кипрском берегу, называет ее «милой воительницей».

Все это верно, но не охватывает смысла происшедшего во всей его широте. Страшная буря в Средиземном море — проявление какого-то нарушения в мировом порядке. Мы уже достаточно знаем Шекспира, чтобы понять это как предвестие несчастья. Конечно, вмешательство небес не было прямым. Страшная драма разыгралась из-за интриг Яго. Но и Яго — частица мироздания, только не тех благих сил, которые спасли Дездемону от бури, а той страшной потусторонней сферы, где обитают силы зла. Узнав в конце всю меру коварства Яго, Отелло при виде его с удивлением говорит: «Я копыт не вижу», — только дьявол мог натворить все то, что сделал злобный поручик. Теперь он для Отелло уже не «честный Яго», как называл он его раньше, а «полудьявол», и единственное, чего мавр не понимает, — «с какой он целью Моей душой и телом овладел». Лодовико тоже неспроста называет Яго «адским злодеем».

Если кто-нибудь еще сомневается в том, что к драме причастны силы неба и ада, то вот свидетельства, исходящие от главных жертв трагедии. Во время бурного объяснения между ними Отелло требует от Дездемоны, чтобы она поклялась в верности. Дездемона заверяет, что она «тебе и долгу верная жена». Отелло требует (дословно): «Попробуй, поклянись в этом, и это погубит тебя (навеки), однако изза того, что ты подобна небесному существу, сами дьяволы испугаются схватить тебя; так будь же проклята вдвойне, клянись, что ты верна». Отелло не раз повторяет, что у Дездемоны ангельский лик, поэтому ее измена вдвойне ужасна, ибо небесный вид таит дьявольскую сущность. Дездемона клянется: «Небеса доподлинно знают», что она верна, но Отелло возражает: «Небеса доподлинно знают, что лжива ты, как ад». И Отелло гонит от себя Дездемону, как святые гнали дьявола, пришедшего искусить их в прекрасном женском обличье: «О, Дездемона! Изыди! Изыди! Изыди!». Отелло погружается в размышления: «Если небесам было угодно подвергнуть меня несчастьям, они могли бы. ..» — и он перечисляет все виды кары, которые не потрясли бы его так, как поразила неверность Дездемоны. Вывод, который он делает для себя, достоин его героической личности. Он не впадает в отчаяние, а, как это ему было свойственно и раньше, перед лицом испытаний закаляет душу — в данном случае для сурового суда и мести оскорбительнице:

Терпенье, херувим светлейший рая, Стань ада грозной фурией теперь!