Микрокосм Шекспира

Микрокосм Шекспира Каждая пьеса Шекспира — микрокосм, малый слепок огромной вселенной. В ней есть все, что составляет звенья, образующие мир. В полном согласии с философией гуманизма, в центре каждой пьесы — человек. Можно сразу же попытаться возразить, что в драмах любой эпохи, от Эсхила до Чехова и Брехта, главным является изображение человека. Это, конечно, верно — с одним существенным различием. В драме после-шекспировских времен, точнее — с XVIII века, человек предстает в окружении своего непосредственного быта; иногда масштаб действия бывает государственным, как правило же, герои предстают в свойственной их положению бытовой обстановке.

Их мир — это дом, в котором они живут; иногда конфликт охватывает весь город, изредка — всю страну. Так или иначе, но в реалистической драме нового времени место действия социально конкретно, прикреплено к определенной среде, гораздо более узкой, чем у Шекспира. Мы не сравниваем сейчас художественные и идейные достоинства драматургии старой и новой. Последняя совершила со времен Шекспира несомненный прогресс. Но, как известно, прогресс в одном отношении редко происходит без регресса в каком-нибудь другом. Нисколько не принижая значения драмы нового времени, мы отмечаем лишь различия, определяющие не Уровень искусства, а его своеобразие.

Особенность драм Шекспира в том, что человек в них находится в теснейшей связи со всей мировой жизнью. Это, кстати сказать, заметил еще Гёте: «Шекспир приобщается к мировому духу: как и тот, он проницает мир; от обоих ничего не скрыто. Но если удел мирового духа — хранить тайну до, а иногда и после свершения дела, то назначение поэта — разбалтывать ее до срока или в крайнем случае делать нас поверенными во время деяния… Довольно! Тайна должна быть раскрыта, хотя бы камням пришлось возвестить о ней. Даже неодушевленное здесь поспевает на помощь, даже второстепенное участвует: стихии, земные, морские и небесные явления, гром и молния, дикие звери подымают свой голос, порой как бы аллегорически, но всегда как прямые соучастники».

К началу XIX века, когда это было написано, древнее миропонимание в духе «цепи бытия» уже исчезло, но Гёте, художник с подлинно поэтическим взглядом на мир и мыслитель, выработавший свою концепцию органического единства жизни, смог постигнуть природу шекспировской драмы. Форма этой драмы коренится в том взгляде на жизнь, который был присущ людям его времени. Конечно, зрители шекспировского партера не читали Фичино, Пико делла Мирандола, Ромеи и Ла Примоде, более того — и сам создатель этих замечательных пьес мог не быть знаком с их учениями непосредственно, но новые идеи, перемешиваясь со старым мировоззрением, носились в воздухе эпохи.

Картина мира как великой цепи бытия представляла собой отнюдь не новинку, а, наоборот, очень древний взгляд на мир, прочно утвердившийся в сознании людей.

Когда мы цитируем известные слова Шекспира: «держать зеркало перед природой», то вкладываем в них современный нам смысл — то, что мы называем отражать действительность, но он и люди его эпохи понимали это иначе: они включали в понятие природы весь мир, вселенную. Без цепи бытия, связующей воедино все многообразие жизни, они не мыслили возможности понять мир. Поэтому вселенная находится в каждой пьесе Шекспира, скажем больше: сами того не замечая, мы все еще пользуемся многими понятиями этой системы в языке и в оценке вещей: например, мы сохранили оценку розы как прекраснейшего растения и сорняков как низшего вида растительного мира; о гордом и прекрасном человеке говорят — орел; о ничтожном— червь; дурного человека называем собакой, — совсем как Шекспир. И ничего в человеческих судьбах нельзя понять без всеобщей связи вещей в природе.

В средние века симультанная сцена мистериального театра имела на одной стороне рай, на другой — ад, а между ними — города, где разыгрывались разные библейские истории. На шекспировской сцене местом действия всегда является земля. С потусторонним миром и с царством природы жизнь, изображаемая Шекспиром, еще связана, но первое и главное в ренессансном театре— человек. Он часть огромного мира, и чем он значительнее, тем большее участие в его судьбе принимают сверхъестественные силы. Но далеко не все зависит уже от них.

Здесь уместно сказать, что, начиная с XVIII века, все испытывали неловкость оттого, что в пьесах Шекспира имеются духи, призраки, эльфы. В век рационализма стало стыдно за Шекспира, такого глубокого знатока человеческого сердца, который, однако, верил наивным заблуждениям своего непросвещенного века. От укоров рационалистов Шекспира защитил тогда Лессинг:

«Вся древность верила в привидения. Поэтому драматические поэты древности имели право пользоваться этой верой; если у кого-нибудь из них являются пришельцы с того света, то не следует вооружаться против этого на основании наших более просвещенных взглядов [...] Разве нет примеров, что гений смеется над всякою философиею и умеет представить страшными для нашего воображения такие вещи, которые холодному рассудку кажутся весьма смешными? [...] Чему бы мы ни верили в обыденной жизни, на сцене он (поэт. — А. А.) может заставить нас верить во что угодно.

Таким поэтом является Шекспир, и, пожалуй, только он один. При появлении его привидения в «Гамлете» волосы встают дыбом на голове, все равно, прикрывают ли они мозг, верующий в духов или неверующий».